Зима-Лето

— Светочка, ну что ты застыла? Открывай шире, девочки пальто снимают. Тамара Петровна стояла на пороге собственным ключом, за её спиной топтались две женщины в одинаковых пуховиках. Половина пятого, суббота, Светлана только сняла халат после ночной смены. А в прихожей уже разувались чужие люди. — Здравствуйте, — сказала Светлана. — Я не знала, что вы придёте. — А чего знать-то? — свекровь уже вела гостей в комнату. — Я ж не в гости, я к себе. К себе. Светлана закрыла дверь. В ванной шумела вода — сын мылся после футбола...

Антибиотик стоил тысячу восемьсот, а на карте лежало четыреста. Лена стояла у кассы аптеки на Чкалова, прижимая к себе Соню, и смотрела, как мигает на экранчике терминала отказ. Девочка горела со вчерашнего вечера, тридцать девять и три, и сейчас уткнулась горячим лбом ей в шею и не плакала — это было хуже всего, что она не плакала. — Карта не проходит, — сказала фармацевт. Не зло. Просто устало. — Подождите, я сейчас. Она набрала Игоря. Он ответил на пятом гудке, и по голосу — гулкому, с эхом — она поняла, что он в машине...

Мяса было ровно на семь человек. Лена пересчитала четыре раза. Шесть взрослых и Кирюшка, которому хватит пары кусочков с краю — она нарочно купила ему отдельно сосиски, чтоб на общем не экономить. Свинина по акции в «Магните», шейка, килограмм восемьсот. Лук, минералка, две бутылки вина из тех, что не стыдно поставить и не разорительно. Помидоры с дачи, малосольные огурцы своей засолки. Если разложить красиво, на большом блюде, с зеленью по краю — выглядит как стол. Видимость изобилия из тысячи восьмисот рублей — это, между прочим, искусство...

— Я ухожу, Лен. К Алине. И давай по-человечески, без театра. Лена держала в руках Костину футболку с пятном от зелёнки, которое не отстиралось с прошлой весны. Положила её на гладильную доску. Выпрямилась. — Хорошо, — сказала она. Игорь даже моргнул. Он готовился к крику, к разбитой тарелке, к «как ты мог». Не к «хорошо». — Ты не поняла. Я серьёзно. — Я поняла. Хорошо. Кухня была её крепостью одиннадцать лет. Над плитой висел отрывной календарь с пометками, на холодильнике — расписание кружков, прихваченное магнитом в виде клубники...

— Серёж, я не поеду к тёте Вале на юбилей. И на остальные не поеду. Я не выдержу третье лето подряд. Нина сказала это ровно, отложив телефон. Муж дожёвывал, не поднимая глаз от своей тарелки. — Опять начинается, — буркнул он. — Бабские капризы. Так положено. — Кем положено? — Всеми. Семья. У нас так. И это была чистая правда. У них так. Каждое лето — июнь, июль, август — выстраивались в ряд дни рождения его родни, как банки на зиму на дачной полке. Тётя Валя в июне. Свёкор в июле. Двоюродная сестра Лариса в августе...

— Лен, ну ты же понимаешь, сестре сейчас нужнее. Тебе-то эти деньги куда? Мать сказала это, не отрываясь от салата, который резала к приходу Оли. Будто речь шла о лишней банке тушёнки в шкафу, а не о ста семидесяти тысячах, которые Лена два года назад дала Оле «до лета» и которые с тех пор растворились в воздухе вместе со всеми летами. Кухня в родительской двушке. Суббота. Лена стояла с курткой в руках — только вошла. — Каким деньгам, мам? — Вот ты опять начинаешь, — мать сгребла огурцы в миску. — Сядь лучше, Оленька с минуты на минуту...

— Тань, ну тебе же не трудно, — сказала Вера Павловна, ставя перед ней третье ведро. — Перекрутишь, банок тридцать выйдет. Зимой все спасибо скажут. Таня вытерла руки о фартук и улыбнулась. Внутри что-то щёлкнуло, как крышка на закрутке — туго, окончательно. — А вишню кто собирал? — спросила. — Так дерево-то общее, — удивилась свекровь. И ушла в дом, шлёпая тапками по веранде. Два ведра у крыльца. Третье теперь. Вишня тёмная, переспелая, в трещинах — если сегодня не перекрутить, завтра потечёт. Косточки выбивать шпилькой, по одной, как делала ещё Танина мать...

— Лен, ну ты чего застыла? Гостей принимай. Тамара Петровна стояла в калитке первая, за ней — две незнакомые женщины с сумками-тележками и сухонький старик в панаме, которого Лена видела один раз, на чьих-то похоронах. За спинами — пакеты, термос, складной стульчик. Целый десант. — Мы до конца лета. Я уж всем сказала, что у Лёшки дача просторная. Сказала. Всем. До конца лета. Лена держала в руках лейку и улыбалась так, что свело скулы. — Проходите, — выдавила она. А что ещё скажешь, когда у тебя...

Оси: частично прав · без козыря · горький пат · героиня · живая. — Лариса, ну ты послушай хотя бы. Не отрезай сразу. Вилка с куском курицы зависла на полпути ко рту. Лариса посмотрела на мужа поверх тарелки. Он сидел такой удобный, домашний, и говорил тоном человека, который советуется. — Слушаю. — Твою однушку на Гагарина продать. Деньги в дело. Серёгино СТО расширять, под второй бокс помещение горит, хозяин по-божески отдаёт. Через год отобьём, ещё и в плюсе будем. Курица вернулась на тарелку. Лариса медленно положила вилку рядом, ровно, зубцами вверх...

— Мам, ну ты же всё равно дома сидишь, какая тебе разница. Это сказала Лена, дочь, не отрывая глаз от телефона, — будто речь шла о том, чтобы переставить чайник. Тамара Сергеевна стояла на пороге кухни с пакетом из «Пятёрочки». — Какая разница в чём, — уточнила она. — Ну Сашку с Тёмой ещё и на выходные забрать. У нас с Олегом санаторий горит. Санаторий горит. А у неё, значит, ничего не горит. Гореть нечему. Тамаре Сергеевне было шестьдесят три, и последние девять лет её жизнь умещалась в один глагол — «успеть»...

— Серёж, ну что ты как неродной, — Катя поправила ему ворот рубашки при всех. — Улыбайся хоть. Люди подумают, я тебя из подвала вывела. Кто-то засмеялся. Сергей не засмеялся. Он снял её руку со своего воротника — мягко, как снимают паутину, — и пошёл в комнату здороваться. Двадцать лет выпуска. Квартира Лёхи Жучкова на Народной, та самая, где они в десятом классе жгли бенгальские огни на балконе. Катя была здесь впервые. Сергей просил её об одном. — Только давай без концертов, — сказал он в машине...

Звонок застал Веру Павловну над тазом с замоченной фасолью. — Мам, мне крышка, — голос Кости был чужой, сорванный. — Если за две недели не закрою, заберут всё. И квартиру в том числе. Понимаешь? Мы на улице окажемся, с Дашкой, с пацаном. Она вытерла руки о фартук, села на табурет. — Сколько? — Четыре миллиона. — Пауза. — Мам, твоя однушка как раз столько и стоит. Вот так, между фасолью и ужином, её жизнь разменяли на спасательный круг. — Ты хочешь, чтобы я продала квартиру. — Я хочу, чтобы мы выжили! — Он задышал в трубку...