Натали Бурма

Пролог: Сила, о которой мы забыли Представьте, что каждый ваш день — это тихая беседа с могущественным собеседником. Вы не видите его лица, не слышите его голоса в ответ, но он внимательно записывает каждое ваше слово. Особенно те, что сказаны с жаром, с искренней эмоцией. Вы встаёте утром, застреваете в пробке и с раздражением произносите: «Чтоб ты провалился, этот город». Вы ссоритесь с близким человеком и в сердцах бросаете: «Хочу никогда тебя больше не видеть». Вы устали и вымотаны, глядя на груду дел, и думаете: «Вот бы всё рухнуло, и пришёл бы конец этому кошмару»...

(Ознакомительный фрагмент) Представь дружбу как старую, милую фотографию. Кто в её центре? Кто чуть сбоку, будто вписалась в кадр в последний момент? А теперь задумайся: тебе комфортно в этой роли «на подпевках»? Часто мы играем в дружбе роль тени — незаметной, безопасной, вечно поддерживающей главную героиню. Но что, если твоя собственная яркость тоже заслуживает света? Давай для начала просто посмотрим на эту фотографию честно. Без осуждения. С любопытством исследователя. 1. Кто такая «страшная подруга»? Это про тебя? Это не про ужас в глазах...

(Ознакомительный фрагмент) Лондон. Весна 1870 года. Воздух в небольшой, скромно обставленной квартире на Бейкер-стрит пахнет пылью, типографской краской и крепким, почти горьким кофе. Никаких медных спиралей, стеклянных шкафов с артефактами или зелёного света газовых рожков. Только полки, ломящиеся от книг, разбросанные по столу корректуры, старый глобус и стопки газет со всей Европы. За столом, щурясь при тусклом свете керосиновой лампы, сидел человек. Он сильно изменился за пять лет. Строгая элегантность Алджернона Кольта сменилась небрежной интеллигентностью частного исследователя...

(Ознакомительный фрагмент) Тишина на чердаке была особой, густой и сладкой, как старый мёд. Пыль висела в луче света от слухового окна, и в этой пыли плясали миллиарды миров. Антон пришёл сюда за старыми учебниками для племянника, но вместо них его пальцы наткнулись на что-то тёплое. Это лежало в углу, под прохудившейся шубой его бабушки. Не коробка, не книга. Предмет. Он был размером с ладонь, и его невозможно было описать. Дерево, но не дерево. Камень, но живой. Он был похож на сплетённые корни,...

(Ознакомительный фрагмент) Холм свежей земли в центре долины дышал. Не так, как дышат живые существа — он излучал тихий, ровный покой, словно сама земля наконец смогла выдохнуть боль, вбитую в её плоть веками. Это был шрам, но шрам затянутый. Над ним уже не вился чёрный дым, лишь слабый, тёплый парок от дождя, прошедшего на рассвете. Но за пределами этого холма, за островком света у Древа-Сердца, мир всё ещё был болен. Отравленные ручьи, деревья с ржавыми подтёками на коре, трясины, источающие сладковатый запах тлена — раны были повсюду...

(Ознакомительный фрагмент) Лондон. Воздух в подвальном помещении особняка на Харли-стрит был сухим, неподвижным и пахнул странной смесью: пылью старых фолиантов, озоном от стеклянных банок с медными спиралями, горьковатым ароматом засохших трав в гербариях и слабым, но въедливым запахом хлора, которым усердно мыли каменные полы. Это была не лаборатория в привычном понимании и не библиотека, а нечто среднее — кабинет учёного, перешедшего границы дозволенного. За длинным дубовым столом, заваленном картами, чертежами и приборами, похожими на гибрид телеграфа и астролябии, сидели три человека...

(Ознакомительный фрагмент) Ветер, принесший «Мариам» обратно в Тиxую Заводь после истории в Ройяле, был сладким и пьянящим. Команда ликовала. Они не просто выжили — они стали мифом. О дерзкой пиратке, оставившей лорда-адмирала в дураках у него же на балу, передавали из уст в уста, обрастая невероятными подробностями. В Заводи их встречали как триумфаторов. Даже старый Барни, обычно угрюмый, устроил пир с тройной порцией рома. Но Кэсси, стоя на утёсе и глядя на свою алую шхуну в лагуне, чувствовала не радость, а холодок на спине...

(Ознакомительный фрагмент) Боль стала точкой кристаллизации. Глубоко под землёй, в пласте красной глины, пропитанном вековой ржавчиной и памятью о первом предательстве, дремал Голод. Не сознание, не дух в привычном смысле. Инстинкт. Базальное желание потреблять, окислять, превращать порядок в хаос, связь — в прах. Его разбудили удары. Ритмичные, наглые, железные. Они били прямо в его сонную плоть, вскрывая её, впуская сверху потоки чуждого шума, вибраций страха и алчности. Каждый удар бура был каплей яда, но и каплей пищи...

(Ознакомительный фрагмент) Возвращение было не прыжком, а падением. Один миг — ослепительный хаос энергии, рёв схлопывающихся врат, боль разрывающейся связи. Следующий миг — удар о мокрый, талый снег, холодный воздух, врезающийся в лёгкие, и всепоглощающая, противоестественная тишина. Тишина. В этом был самый большой ужас. Игнат, Коробейников и Кирилл лежали, оглушённые, в зарослях у высокой, чёрной ограды. Рядом, с трудом поднимаясь на локтях, была Варя. Они вернулись все. Вместе. Сквозь последний,...

(Ознакомительный фрагмент) В чертогах из голубого льда, где воздух был таким чистым, что резал лёгкие, а тишину нарушал лишь хрустальный перезвон сосулек, сидел король. Не старый, но и не молодой. Вечный, как инеек на северном окне. Его звали Элуриан Хладный Взор, и сейчас этот самый взор был устремлён на хрустальный шар, стоявший на столе из цельного осколка полярной ночи. В шаре плыли образы. Нет, не плыли – они отчаянно дёргались, грохотали и периодически вспыхивали ядовито-салатовым светом. Картинка...

(Ознакомительный фрагмент) Представь, что каждый человек рождается с короной из света. Невидимой, но очень реальной. И у каждого за правым плечом стоит ангел-хранитель, но не в белых одеждах с арфой, а в виде теплого сгустка тишины, который шепчет тебе на языке чувств: «Обойди эту лужу», «Улыбнись тому мужчине», «Посмотри наверх». Дети этот свет видят. Они заливаются смехом, глядя на пустое пространство над головой бабушки — потому что там не пустота, а переливается что-то прекрасное. Они слышат шепот и доверяют ему...

(Ознакомительный фрагмент) В чертогах, где время текло не вперед, а вглубь, Страж по имени Нюм совершал свой бесконечный обход. Его пальцы (если то, что он использовал, можно было назвать пальцами) скользили по стенам пещеры, читая летопись света. Здесь, в полосе лишайников, резвились духи-ветра до прихода людей. Там, в узоре из голубоватого мха, цвели поляны, которых не было уже тысячелетия. Каждый узор — застывшее мгновение, которое Чудь сберегла от тлена забвения. Нюм был не просто стражем. Он был архивариусом Апокалипсиса...