Йоко Онто

Мужчины чаще других выбирали ее, Юлька была заманчивой. За это мы ее не очень жаловали, но она усмиряла претензии, странной потусторонней харизмой. Что-то притягательное было в ее движениях; модельная походка враскачку; манера держать грязную кружку как дорогую чашку; трогательно подкрашивать губы по-черепашьи вытянув шею. Смеясь, рассказывала, что родилась в пробирке и не знает родителей, у нее есть брат близнец и он очень «высоко», - показывала зелеными глазами на ослепительно яркую лампочку, свисавшую с потолка, - а потому они не увидятся никогда...

Лена считала себя стеклянной. Мы знали эту причуду и с интересом наблюдали в приоткрытую дверь, как она осторожно обходит углы, не берёт в руки ножей, пьёт залпом обжигающий чай, укрепляющий её стеклянистость изнутри. «Салон» – так называлось место, где мы встречали мужчин – перелицован из старой коммунальной квартиры в доме сталинской постройки. Тяжёлая лепнина оторочкой опоясывала здание, каменные знамёна со звёздами белым воротником сидели на входной арке, а неопределённые завитушки вокруг люстр, на высоких, теряющихся в сумерках потолках парадного подъезда смотрелись устаревшими брошками...

Тетрадь, на которой значился такой древний год, что обложка местами выгорела как военная куртка, а пыль - мертвые мгновения – покрыла солдатским серым одеялом. Страницы исписаны просьбами к Богу. Я ждала пока желание не обретет жирную жизненную плоть. Вся сложность была в языке на котором нужно обращаться. «Я хочу, чтобы он увидел меня среди других и выбрал…» Когда он шел, то чуть отводил правое плечо назад, словно замахиваясь для удара. В нем было что-то от покорителя пространства – будущего или прошедшего, меня это так завораживало, что я сама ожидала покорения как Америка ждала Кортеса. Он казался конкистадором с настолько темной кожей, что на ней не видна кровь ранений...

Хочется есть. Я посмотрела на своё плечо, белое и пухлое, как тесто. Вечером началась метель, сквозь её белую пелену маяками горели уличные фонари, и за россыпью светящихся окон угадывались громады многоэтажек. Утром город притих, снег поглотил звуки, еще вчера отскакивавшие от мерзлой земли. Ветви деревьев, провода, разбухли от налипшего снега. Заскрипели лопатами дворники, загудели уборочные машины. В парке, первый снег неровно лег на взъерошенную листву и всклокоченную траву, но на тропинки и дорожки лег плотно, указывая белым человеческие предпочтения в передвижениях...

Я стояла перед окном, задернутым плотным белым тюлем, но на самом деле это была иллюзия, никаких занавесок на окне не было еще с ухода матери. Легкая солнечная осень вдруг сменилась таким туманом, что едва угадывался огромный тополь, росший неподалеку от старых гаражей у дома. Много раз обрезанный, он наращивал длинные ветви вновь, лишь тело его полнело, как баобаб, вбирая в себя время как сок. Тополь наверняка помнил немецких пленных, которые строили наш дом сразу после войны по образцу чужих для нас построек...