Хотим дождей

Я алтаец, и большую часть детства прожил среди русских, будучи единственным черным. Я знаю, что такое национализм. В то же время, в моей деревне, когда мне было лет пять, я помню, как мальчики кидали камни в русского мальчика, когда он пришел встречать корову на горке, где собирались дети по вечерам. Поэтому я не осуждаю людей, которые причинили мне боль, я понимаю истоки национализма. Он основан на древних инстинктах. Чем необразованнее и духовно беднее люди, тем сильнее это явление, разновидность фашизма, и оно никогда не исчезнет. Я могу понять русских, которых раздражает толпа мигрантов, заполонивших Россию. Но не понимаю коренных азиатов России, когда они с неудовольствием смотрят на киргизов, узбеков, таджиков, ведь те выглядят так же, как и они. Летом я повел дочь к стоматологу. Пока мы ожидали в коридоре, подошла женщина киргизка с двумя девочками. Они сели на скамейку. Открылась дверь, и нас пригласила медсестра алтайка. Мы зашли. Врачом была армянка. Она спросила: "Кто там ещё пришел?". "А, опять эти гастарбайтеры приперлись," – презрительно сказала медсестра. Может, мне почудилось, и был другой контекст. Может, у женщины киргизки что-то было не в порядке с документами. Но меня удивил сам случай - что мы тут стоим, и ни одного русского, все азиаты, армянка врач (тоже не европеец), как будто исподлобья косимся друг на друга. Тема наций очень взрывоопасна. А Россия – страна, в которой большинство населения, слава Богу, следует православию. Для Бога нет различий в нации. Говорят, в царской империи так и было: царь – помазанник Бога. А цари были глубоко набожные, и все народы являлись его подданными. Сейчас в сети много негатива, связанного с мигрантами. Я думаю, всё же, Россия пройдёт через все трудности, никак не отвергая людей другой нации или граждан чужой страны. Это наш путь, и он угоден Богу.

Спустя десятилетия, за шесть часов до смерти профессор стоял с дочерью перед зданием воскресной школы. Взгляд его, привыкший к звёздным картам и кристаллическим решёткам метагалактик, остановился на сияющей позолоте куполов. "Пап, а чему там учат?" – она потянула его за рукав. Его учёный ум, безупречный механизм, вдруг оказался перед загадкой, неподвластной формулам. Он вспомнил себя – как собирал мир из цифр, но счастье, тёплое и позлащённое, всё это время пряталось за солнечным светом, недоступное его расчётам. "Представь, Настенька, мальчика. Он знал, как рождаются звёзды, но не видел, как иней рисует на стекле лик Бога. Но тебе ещё рано", – сказал он дочери, сам понимая, что поздно было ему. Шесть часов – это лишь миг между ударом молота и хрупкой трещиной в хрустале. И в этот миг его настигло прозрение: истинная мудрость таилась в том золочёном шёпоте, что рассказывал детям истории в этом скромном деревянном здании. "Жил как Терминатор, – вырвалось у него. – Если бы его судьба сложилась иначе… Он бы уже всё понял". Только сейчас, на пороге вечности, он почувствовал в глубине души ту искорку истины, которую так и не смог разглядеть в начале пути.

Поговаривают, политика всегда в тренде. В коронавирусное время закапывали мы с Деном могилу в зимнем Манжероке. Холмик оформляли, мерзлую землю по снегу собирали. Рядом разговаривали печальные родственники, в основном бабульки – божьи одуванчики. – Ковид-диссидентов нынче развелось, как тараканов, – сказала одна бабуля. – Расстреливать их надо, как при Сталине было! – поддакнула вторая. А я украдкой на Дена посмотрел – он замер с земляной глыбой в руке, как будто молния его шарахнула! Только сейчас, видимо, осознал, что мы-то с ним тоже подходим под эту "расстрельную статью"! Ведь час назад ржали над каким-то бородатым типом в TikTok, орущим про чипизацию через 5G! Сидели в тачке, ленту бесконечную листали, где эти диссиденты в каждом ролике рассказывали, что коронавирус – это вселенский заговор. Ржали мы, ржали, а теперь вот – кажется, стоим на краю пропасти! – Может, свалим отсюда? – шепчет Ден, глаза – как бешеные сканеры, мечутся между бабулями и могилой. – Куда? – пожимаю плечами. – Кругом снег, могилы. А бабульки продолжают обсуждать, как бы они с этими несогласными поступили. Закапываем дальше, но ручки-то дрожат! Ден вдруг как захохочет! Но смех какой-то нервный получился, как сучок под ногой ломается. Бабульки на нас зыркнули, глаза прищурили, как будто что-то неладное почуяли. – Чё-то вы какие-то странные, ребята, – говорит одна с подозрением. – Ну чё, – шепнул Ден, – будем копать себе сразу вторую могилу? А то бабульки настроены решительно. Я фальшиво закашлял, изображая «опасного больного». Одна из старушек аж подпрыгнула. – Ой, ты чё, заразный?! – Не, – хрипло ответил я, – просто слюной подавился. – «Молодёжь нынче…» – начала третья, и я мысленно дополнил: «…слишком много знает про мемы и слишком мало про ГУЛАГ». Ден кивнул, и мы эпически медленно отошли к машине, стараясь не привлекать внимания. А вокруг падал снег, будто белый шум.