Хотим дождей

В армии две недели ходил в наряд по столовой. Каждый день нужно было являться к шести и отработать до девяти. Пятнадцать часов на ногах. Поначалу я думал, скоро сбегу из столовой. Работало три повара: самый психованный из них, казалось, был нормальным. А к двоим другим мне постоянно хотелось врезать. Один — Лёха. Он всё время смотрел на меня исподлобья и считал маньяком. Второй, Витя, иногда резко разговаривал со мной, но опять же, всё время подбадривал. Я терпел, не распускал руки, иначе дошёл бы до последней черты. Тогда я страдал немотивированными приступами агрессии, которая огромной волной накатывала на меня, и люди, на которых она была нацелена, начинали внезапно спотыкаться и падать. Они в ужасе убегали или просили меня успокоиться. Таблетки, выписанные психиатром, здорово помогли. Я всё же выдержал и это испытание. День за днём я выполнял поручения начальника столовой, прапорщика Олеси Евгеньевны. Утро начиналось с мойки. Я проверял температуру горячей воды в баке для мытья посуды, если надо — доливал. Затем мыл двадцатилитровые баки, предварительно сливая остатки еды в урну с отходами. Чистил овощи: картошку, лук, морковь. Открывал банки с тушёнкой. К завтраку вместе с помощником таскали баки на подачу. Наливали горячей воды в умывальник. В первый день я работал без фартука, на второй мне разрешили его надеть. После завтрака полагалось мыть полы. Я нашёл это занятием, завораживающим мозг: он отключался, и я был нигде. На тот момент я считался подследственным, где-то в кабинетах надзорного органа решалась моя судьба. Мне требовалось время. Пока шло следствие, на какое-то время я должен был вести себя как можно смирнее. Это была просто работа, просто жизнь. Под спокойное течение воды из крана я тёр губкой тарелки. Первое время у меня появилось желание многое изменить на кухне: повесить дополнительные полки, купить полотенец, чтобы вытирать посуду. Дежурил с парнями со сводной роты, где временно служили подследственные и те, кому дали условные сроки и отправили в часть. Они были выведены из штата, и им платили только голый оклад. Вот с ними я и делил наряд. Постепенно они «отматывали» столовский срок и уходили — кто в тюрьму, кто в батальон. В столовую на обед приходил командир полка. Иногда я попадался ему на глаза, и он меня поругивал. Я старался избегать его, но не всегда получалось. То, что он меня знал в лицо, было с одной стороны моей удачей. Парни говорили, что он хороший человек и всегда помогает. Главное — делать всё, что он скажет. Командир обладал огромной властью, мог вершить судьбы. Через пару недель он взял меня к себе в штаб вместе с молодым прыщавым парнем. Командир с утра вызывал нас к себе, разговаривал, давал поручения, иногда расспрашивал о наших планах на будущее. Он обозвал нас «камнями». Мы стояли у него в кабинете по его поручению, вешали жалюзи на окно. Рассуждали с Григором, как установить петли, чтобы они скрылись за рейкой или чтобы торчали. Я говорил: «Наверняка их надо устанавливать, чтобы петли не видно было». Григор говорил: «Гора, мы же с тобой камни, давай не будем сами решать, пусть командир освободится, у него спросим». Однажды командир вышел из дверей штаба, увидел валяющийся по полу мусор, подобрал его. Затем позвал меня и сказал: "Подбирай, если что валяется». Я стал следить за порядком, старался, работал, ремонтировал здание штаба. Вскоре командир стал называть меня адекватным человеком и нахваливал своим друзьям-полковникам. Они смотрели на меня и спрашивали: «Хочешь ко мне перевестись?» Командир говорил: «Нет, он пока под следствием, его никуда нельзя переводить». Тогда до меня стало доходить, что Бог ставит человека в положение, когда он должен смириться со своей судьбой. Я склонил голову, сказал: «На всё твоя воля, пусть будет как будет»… Сейчас я работаю дворником. Тогда я понял, что человек должен начинать путь со дна. Добро бьёт сильнее палки. Нужно стать отбросом, собирать за другими мусор, убирать чужую грязь, чтобы искоренить из себя гордыню. Похоже, мне осталось немного… Возможно, скоро придёт время взглянуть на жизнь с другого угла.

Утро началось привычно. Кто-то жарил яичницу, кто-то колдовал над "паутинкой". Я же, обнаружив в морозильнике пельмени, поставил кастрюлю на плиту. Ждал, думая, что все уже позавтракали и никто не захочет. Но вот вода закипела, и я отправился на "опрос". — Дочь, будешь пельмени? — А что, у нас пельмени есть? — удивилась она. — Буду! — Жена, а ты? — Буду! — ответила и она. В итоге я сварил всю пачку. И тут вспомнилось, как сильно изменились времена. В нашей юности, когда мы только поженились, я работал на кладбище. Однажды утром, собираясь на работу, я заварил себе пачку "Ролтона". Вышел на минутку, а когда вернулся, жена уже сидела за столом и доедала мой завтрак. — Я же на работу спешу! — возмутился я. — Ты могла бы что-нибудь себе приготовить! Супруга обиделась. Мы закатили скандал, такой, что даже мой братишка, живший тогда с нами, сказал матери: "Отправь им еды, они за "Ролтон" дерутся!" Прошло много лет. Как-то раз я прочитал про львов. Оказывается, если самка чувствует сильную привязанность к самцу, то, когда он приносит добычу, она отбирает еду и ест сама. Меня осенило! Я почистил яблоко — ароматное, с восхитительным нежным вкусом — и решил проверить жену. Подхожу к ней, откусываю яблоко. Она забирает его у меня и съедает полностью. Я чищу второе яблоко. Процесс повторяется. Чищу третье. Жена берет яблоко, надкусывает и возвращает мне. Наелась. Пельмени оказались невкусными. Они так и лежали на столе в большой тарелке, а затем переместились в холодильник.

Я алтаец, и большую часть детства прожил среди русских, будучи единственным черным. Я знаю, что такое национализм. В то же время, в моей деревне, когда мне было лет пять, я помню, как мальчики кидали камни в русского мальчика, когда он пришел встречать корову на горке, где собирались дети по вечерам. Поэтому я не осуждаю людей, которые причинили мне боль, я понимаю истоки национализма. Он основан на древних инстинктах. Чем необразованнее и духовно беднее люди, тем сильнее это явление, разновидность фашизма, и оно никогда не исчезнет. Я могу понять русских, которых раздражает толпа мигрантов, заполонивших Россию. Но не понимаю коренных азиатов России, когда они с неудовольствием смотрят на киргизов, узбеков, таджиков, ведь те выглядят так же, как и они. Летом я повел дочь к стоматологу. Пока мы ожидали в коридоре, подошла женщина киргизка с двумя девочками. Они сели на скамейку. Открылась дверь, и нас пригласила медсестра алтайка. Мы зашли. Врачом была армянка. Она спросила: "Кто там ещё пришел?". "А, опять эти гастарбайтеры приперлись," – презрительно сказала медсестра. Может, мне почудилось, и был другой контекст. Может, у женщины киргизки что-то было не в порядке с документами. Но меня удивил сам случай - что мы тут стоим, и ни одного русского, все азиаты, армянка врач (тоже не европеец), как будто исподлобья косимся друг на друга. Тема наций очень взрывоопасна. А Россия – страна, в которой большинство населения, слава Богу, следует православию. Для Бога нет различий в нации. Говорят, в царской империи так и было: царь – помазанник Бога. А цари были глубоко набожные, и все народы являлись его подданными. Сейчас в сети много негатива, связанного с мигрантами. Я думаю, всё же, Россия пройдёт через все трудности, никак не отвергая людей другой нации или граждан чужой страны. Это наш путь, и он угоден Богу.

Спустя десятилетия, за шесть часов до смерти профессор стоял с дочерью перед зданием воскресной школы. Взгляд его, привыкший к звёздным картам и кристаллическим решёткам метагалактик, остановился на сияющей позолоте куполов. "Пап, а чему там учат?" – она потянула его за рукав. Его учёный ум, безупречный механизм, вдруг оказался перед загадкой, неподвластной формулам. Он вспомнил себя – как собирал мир из цифр, но счастье, тёплое и позлащённое, всё это время пряталось за солнечным светом, недоступное его расчётам. "Представь, Настенька, мальчика. Он знал, как рождаются звёзды, но не видел, как иней рисует на стекле лик Бога. Но тебе ещё рано", – сказал он дочери, сам понимая, что поздно было ему. Шесть часов – это лишь миг между ударом молота и хрупкой трещиной в хрустале. И в этот миг его настигло прозрение: истинная мудрость таилась в том золочёном шёпоте, что рассказывал детям истории в этом скромном деревянном здании. "Жил как Терминатор, – вырвалось у него. – Если бы его судьба сложилась иначе… Он бы уже всё понял". Только сейчас, на пороге вечности, он почувствовал в глубине души ту искорку истины, которую так и не смог разглядеть в начале пути.