Страшные истории

Я никогда не любила ночные смены, но дежурство выпало именно на тридцатое апреля — канун майских праздников, когда весь город словно вымирает. В диспетчерской железнодорожной станции "Сосновка" пахло старой проводкой, перегретым чайником и одиночеством. Я работала здесь уже восемнадцать лет — сперва оператором, потом старшим диспетчером, — и за все эти годы не случилось ничего, что выходило бы за рамки обычной рутины: опоздания, путевые листы, обходчики с докладами. Сосновка — крошечная станция в трёх часах езды от областного центра...

Галина Петровна никогда не любила слово «разбор». От него веяло чем-то окончательным, кладбищенским, как будто речь шла не о вещах, а о расчленении самой памяти. Но жизнь распорядилась иначе: сначала — звонок из больницы, потом — запах лекарств, въевшийся в подушку сестры, а потом — тишина, оглушительная и плотная, как вода на глубине. И вот теперь она стояла на пороге Лизиной квартиры с рулоном мусорных пакетов и сердцем, сжавшимся в тугой, сухой комок. Ключ провернулся с неохотным скрежетом, и дверь подалась, впуская Галину в затхлый полумрак...

В Ольховку я переехал, когда понял, что больше не выношу города. Не суеты, не шума — этого я как раз не боялся — а людей. Их взглядов, вопросов, молчаливого сочувствия, которое хуже крика. После того, как не стало Лизы, любое человеческое участие казалось мне тупой иглой под ноготь. Я продал нашу квартиру, купленную в ипотеку за три года до её диагноза, рассчитался с долгами, уволился из архитектурного бюро и купил старый дом в посёлке, который на спутниковых картах выглядел так, будто медленно сползает в реку...

Переезд на Васильевский остров казался Анне спасением. Крошечная квартира в старом доме с галереей досталась ей после смерти дальней родственницы, которую она видела лишь однажды в детстве. Та тётя — сухая, бледная старуха с бельмом на левом глазу — приезжала к ним в гости в середине девяностых, оставив после себя лишь запах нафталина и глухое раздражение матери. Анна запомнила только глаза: один зрячий, прозрачно-голубой, цепкий, как рыболовный крючок, и второй — мутный, будто затянутый льдом, смотревший куда-то мимо и сквозь...

Она въехала в дом на Сыромятнической в конце ноября, когда небо над городом напоминало старый ватин, а подъезды пахли подмёрзшей капустой. Квартира досталась от дальней тётки, про существование которой Вера не помнила до звонка нотариуса. Тётка умерла странно — её нашли сидящей на табурете посреди пустой кухни, одетую в пальто, с дамской сумочкой на коленях, будто она собиралась уходить, да передумала. Родня покрутила пальцем у виска, но от наследства никто не отказался, кроме Веры. Ей двадцатитрёхметровая студия на окраине была нужнее, чем двоюродным племянникам тётки её же площадь...