Рыбалка Лучший отдых

Я всегда мыл червя. Это был ритуал. Достаёшь из банки с торфом жирного навозного красавца, кладёшь на ладонь, плещешь водой из речки — и только потом на крючок. Дед научил: «С мокрым червём запах сильнее, и руки чистые». Я свято верил в это тридцать лет. А потом я встретил старика на ночной рыбалке. Он сидел с фонариком, и перед каждым забросом тщательно протирал крючок тряпочкой, смоченной в спирте. Червей он не мыл. Вообще. Доставал из банки грязными, в торфе, и насаживал прямо так. У него клевало...

Дрейссена. Ракушка-зебра. Для одних — показатель чистой воды. Для фидеристов и доночников — проклятие. Острые, как бритва, края колоний режут леску на раз-два. Поводок живёт от силы пару забросов. Основная леска — до первого глухого зацепа. Я считал убытки. За сезон на ракушечнике я оставлял до трёхсот метров шнура и десятки кормушек. Пока один старый доночник не показал мне хитрость, которую я теперь называю «бронёй от ракушек». Она не стоит ни копейки. Она делается из мусора. И она работает так надёжно, что китайские инженеры, штампующие флюорокарбон, заплакали бы от зависти...

Раньше мой фидер молчал. Не то чтобы совсем — рыба клевала, но вяло, лениво, будто делала одолжение. Я менял дипы, экспериментировал с цветом кормушки, удлинял поводки. Работало, но без фанатизма. А потом я попал на рыбалку с мужиком, который достал из рюкзака литровый пакет кефира. Я подумал: поправить здоровье. Он вылил его в прикормку. Через час я забыл про свой фидер и просто смотрел, как он вытаскивает рыбу. Квивертип у него не стоял на месте. Он дёргался, гнулся, падал. Фидер работал как пулемёт...

Это был один из тех дней, когда природа будто замирает. Ни ветерка. Вода — стекло. Небо — белое от жары. Рыба не то что не клюёт — она даже не плещется. Я сидел с фидером уже два часа. Квивертип стоял как вкопанный. Прикормка в кормушке намокала и вываливалась на дно мёртвым комком. Ни облака мути, ни шлейфа. Ничего. И тут я вспомнил про поролон. Кусок старого матраса, который завалялся в гараже ещё с советских времён. Я оторвал клочок, засунул в кормушку вместе с прикормкой и забросил. Через пятнадцать минут я вытаскивал первого подлещика...

Я сидел на мостках и тупо смотрел на поплавок. Четыре часа — ноль поклёвок. Мотыль сдох, опарыш кончился, кукуруза не работала. Рядом старик в телогрейке, несмотря на июньскую жару, методично таскал плотву. Я не выдержал и подошёл. — Дед, на что ловишь? — На пустой крючок, — ответил он и вытащил очередную. Я заглянул в его коробочку. Там не было ни червя, ни мотыля, ни теста. Только моток красной шерстяной нитки. Он отрывал кусочек, приматывал к цевью — и всё. На жале — ничего. Голый металл. Я покрутил пальцем у виска и ушёл...