Зачем я пишу эти самарские записки Этот канал не совсем про ностальгию. Хотя Самара здесь будет. И Куйбышев будет. И Волга, конечно, будет — куда же без неё человеку, который прожил жизнь рядом с большой рекой и теперь имеет право иногда смотреть на мир с её берега. Но мне не хочется просто вздыхать: «Ах, как раньше было хорошо». Раньше было по-разному. Было смешно. Было тесно. Было странно. Было неудобно. Было душевно. Иногда было нелепо до полной художественной завершённости. Поэтому эти записки — не музей советского быта и не склад старых воспоминаний. Это скорее ироническое чтение о людях, времени, привычках, дворах, очередях, кинотеатрах, разговорах на кухне и тех маленьких бытовых спектаклях, из которых, как выяснилось, и состояла жизнь. Мне интересна не сама авоська, не сам сервант, не сама очередь и даже не сам двор. Мне интересно, как человек в этих обстоятельствах проявлялся. Кто-то в очереди становился философом. Кто-то у почтового ящика — специалистом по культурной программе города. Кто-то на лавочке у подъезда — информационным агентством районного значения. Кто-то в кинотеатре — почти взрослым человеком, потому что у него был билет, мороженое и целый день впереди. Прошлое удобно тем, что оно уже прошло и не может возразить. Но это не значит, что с ним надо обращаться без уважения. Я не собираюсь его лакировать. Не собираюсь ругать настоящее. Не собираюсь доказывать, что раньше все были добрее, умнее и питались исключительно честностью, хлебом и газировкой из автомата. Нет. Просто у каждого времени есть свой юмор. И своя сатира. И свои нелепости, которые становятся понятны только спустя годы. В детстве мы думали, что просто ходим на Волгу. На самом деле учились свободе. Думали, что просто стоим в очереди. На самом деле изучали общественное устройство. Думали, что просто собираемся в кино. На самом деле осваивали город, дружбу, бюджет и соблазн пирожного за прилавком. Думали, что двор — это место между домами. А он оказался первой школой характера. Вот об этом и будут мои самарские записки. О городе, который менялся. О людях, которые говорили точнее, чем думали. О быте, в котором было больше драматургии, чем принято считать. О смешном, которое не отменяет серьёзного. И о серьёзном, которое без юмора вообще трудно вынести. Если коротко: это не канал «как хорошо было раньше». Это канал о том, как мы жили, не всегда понимая, что уже участвуем в литературе. А вы, если читаете и вдруг узнаёте себя, свой двор, свою очередь, свой кинотеатр или свою семейную фразу, — обязательно пишите в комментариях. Потому что частная память становится интересной только тогда, когда рядом откликается чужая.
Куйбышевский след. Самарские записки
Родительское собрание: вечер, когда взрослые узнавали правду, а дети — её последствия
В школе оно начиналось для родителей. Для школьника — вечером, с поворота ключа во входной двери. По тому, как мама входила в квартиру, можно было определить предварительные итоги учебной четверти. Если снимала пальто и шла на кухню — положение устойчивое. Если, не снимая пальто, доставала дневник — положение шаткое. А если спокойно спрашивала: — Ну, что ты сам хочешь мне рассказать? Значит, следствие располагало материалами и предлагало чистосердечное признание. Самое неприятное в родительском собрании заключалось не в том, что о тебе всё рассказывали...
Лагерь, где закаляли не тело, а протокол
На первый взгляд, сравнивать пионерский спортивный лагерь 1980-х с исправительным учреждением — затея, за которую приличный человек не возьмётся. Но давайте всё же сравним. Там — подъём по сигналу, там — подъём по сигналу. Там — режим, там — режим. Там кормят по расписанию заключённых, здесь кормят по расписанию детей. Единственная разница — тут ещё и купаться заставляют. Для здоровья. История вопроса простая и по-своему честная. Государство рано поняло: тело подростка — слишком серьёзный актив, чтобы оставлять его в частном владении самого подростка...
Пионерлагерь как маленькое государство: компот, линейка и свобода по расписанию
Пионерлагерь был местом, куда ребёнка отправляли отдыхать. И сразу начинали строить. В этом была вся высокая логика времени: ребёнок должен отдохнуть, но желательно колонной по два. Свобода, конечно, предоставлялась. Но строго по распорядку. Сначала подъём. Потом зарядка. Потом умывание холодной водой, чтобы организм понял: лето — это не расслабление, а форма воспитательной работы. Потом завтрак. Потом линейка. Потом мероприятия. Потом купание, если не передумала погода, медсестра, начальник лагеря или человек со свистком...
Ключ под половицей, щи в холодильнике и телефон, который звонил в пустоту
Не потому что родители были беспечные. А потому что были заняты. И потому что ребёнок считался уже большим с того момента, как научился открывать холодильник и не всегда терять ключ. На кухонном столе лежала записка. Не просто записка. Домашнее постановление. «Щи в холодильнике. Уроки вечером проверю. Проследи за младшей, чтобы поела и позанималась на фортепиано. Ей к трём на сольфеджио». Вот и всё. Мама ушла на работу. Государство передано во временное управление ребёнку. Никакого родительского чата...
Дворовые игры: футбольные портфели, казаки-разбойники и дипломатия после драки
Инвентарь — что нашли. Правила — что вспомнили. Судья — кто громче. Апелляция — до первой драки. Мирное соглашение — через десять минут, потому что играть всё равно больше не с кем. Сейчас ребёнку для спорта нужны форма, секция, тренер, расписание, справка от врача, согласие родителей, чат команды и бутылка воды с правильной крышкой. А у нас был двор. И двор считал: если человек жив, обут и не вызван домой — он готов к соревнованиям. Главной игрой был футбол. Футбол начинался не с мяча. Мяч мог быть, а мог не быть...
