ВСЕ ПРОСТО И ПОНЯТНО

Кому ты нужна, курица? — Кому ты нужна, курица? — хохотал Сергей, откидываясь на спинку кожаного дивана в их общей квартире. — С двумя детьми на шее, без связей… Да тебя и на улице-то никто не заметит! Анна молчала. Её пальцы слегка дрожали, но она не обернулась. Не хотела, чтобы он увидел слёзы. Не из страха — из боли. Больше всего ранило не презрение, а то, как легко он забыл, что именно она годами держала семью на плаву, пока он «искал себя» после увольнения. Они поженились молодыми. Он был красив, уверенный, казался надёжным...

Тихие голоса за стеной Выйдя из спальни, я услышала тихие голоса мужа и свекрови. Они доносились из гостиной — приглушённые, но настороженные, будто обсуждали что-то запретное. Я замерла в коридоре, прислонившись к прохладной стене. Не из любопытства — скорее из инстинкта самосохранения. За последние годы я научилась чувствовать: когда в доме звучит шёпот, это почти всегда означает беду. — …она ничего не заподозрит, — говорил Артём, мой муж. Голос его был ровным, уверенным, как всегда, когда он строил планы за моей спиной...

Дом на краю света Когда Марина упаковала последнюю коробку в съемной квартире в груди у неё было пусто — как будто кто-то вычерпал всё, что делало её человеком: надежды, мечты, даже боль. Жених, с которым она планировала свадьбу через три недели, исчез. Не просто ушёл — испарился. Вместе с ним пропали её сбережения, украшения, даже документы на машину и сама машина тоже, которую она купила на свои деньги. Он оставил записку: «Прости. — и всё. Ни звонка, ни объяснений. Только тишина и разгромленная квартира...

Пусть поживёт недельку одна Свекровь сидела за кухонным столом, аккуратно разглаживая скатерть ладонью. Её взгляд был спокойным, но в нём читалась твёрдость — та самая, что выковывается годами терпения и молчаливых уступок..Сын стоял у окна, засунув руки в карманы, будто пытался уйти от разговора даже не выходя из комнаты. — Ты всё ещё думаешь, что она права во всём? — спросила мать. — Мам, ну хватит уже. Она просто устала. Работа, дом, ребёнок… Я же говорил. — Говорил. — Она подняла глаза. — Ты позволяешь ей командовать тобой, как будто ты не мужчина, а мальчик, бегающий за конфеткой...

Шуба на вешалке Люда стояла у порога, сжимая ручку сумки так, что костяшки побелели. За спиной — морозный январский вечер, а перед ней — высокая дубовая дверь, за которой жила её свекровь, Валентина Петровна. Та самая, что сорок лет командовала мужем, сыном и всеми, кто осмеливался переступить её порог. Сегодня был день рождения мужа Сергея. И, как водится, «обязательное семейное торжество». Люда пришла с подарком, с улыбкой, даже принесла пирог, испечённый собственными руками. Валентина Петровна стояла в коридоре примеряла пушистую длинную шубу из чернобурки и хвасталась перед гостями...

Маскарад Олег нервно поправил галстук, разглядывая свое отражение в затемненном окне лифта. Рядом стояла Лиза. Не жена, а Лиза. Её каблуки отстукивали тревожную дробь по его совести. «Просто коллега», — мысленно репетировал он для одноклассников. Но запах её духов, терпкий и властный, был полной противоположностью лёгкому цветочному аромату Кати, жены, которая за час до этого гладила ему рубашку, расспрашивая, вспомнят ли «эти старые бездельники» его школьные прозвища. Стыд. Он гнал его сюда, этот едкий, тошнотворный стыд...

Ты мне больше не нужна — Я подаю на развод. Ты мне больше не нужна. И не смей претендовать на нашу квартиру, — бросил он, стоя в дверях спальни, как будто выносил приговор. Глаза его были холодны, голос — ровный, без тени сомнения. Я молчала. В руках держала двухлетнюю Лизу, которая, чувствуя напряжение, прижалась к моей груди и тихо плакала. За спиной у меня — один потрёпанный чемодан. Всё, что успела собрать за десять минут, пока он звонил своему адвокату. — Уходи. Сейчас. И не возвращайся, — добавил он, уже поворачиваясь к окну...

Расплата За окном моросил дождь, и серые капли стекали по стеклу, как слёзы. Она только что прочитала сообщение — короткое, случайно оставленное на экране его телефона: *«Жду тебя завтра в нашем отеле. Скучаю»*. Отправитель — Лиза, её «подруга», та самая, с которой они вместе ходили на йогу и пили вино по пятницам. Сердце Жени сжалось так, будто кто-то вырвал из груди кусок плоти. Она не плакала. Не кричала. Просто медленно положила телефон обратно на стол и пошла собирать вещи. Но не успела она вытащить чемодан из шкафа, как дверь распахнулась с таким грохотом, будто в дом ворвался ураган...

Вахта Дверь захлопнулась за спиной с таким звуком, будто щелкнул затвор. Тишина подъезда, пахнущая пылью и остывшим борщом, обрушилась на меня, оглушив. Я стояла на холодной бетонной плитке, прижав ладонь к левому глазу. Сквозь пальцы просачивалась влага, густая и теплая. Не слезы — еще нет. Просто физиология, шок. Адреналин стучал в висках, заглушая боль. Главной болью было не это. Главной была картина, выжженная на сетчатке: искаженное яростью, чуждое лицо Сережи и за его плечом — ее лицо. Свекрови...

Но они замерли, увидев ЕГО Дождь хлестал по лицу, как будто небеса тоже плакали за меня. Я стояла на крыльце в одном полотенце, дрожа от холода и унижения. Ветер рвал ткань, пытаясь сорвать и последнее прикрытие. За спиной — тяжелая дубовая дверь, которую только что захлопнул мой муж, Игорь. А изнутри доносился его смех и… её голос. Свекровь. Та самая, что годами терпела мои «выходки», как она называла мои попытки защитить своё достоинство. — Пусть постоит! Пусть подумает, кто в этом доме хозяин! — хохотала она, и звук этот резал ухо, как стекло по стеклу...

Гречневые берега Удар был не сильным. Не таким, чтобы сбить с ног или оставить синяк. Но он прозвучал на кухне тихой пятиэтажки с леденящей душу отчетливостью. Словно хлопнула дверь в пустой квартире. Света лишь мотнула головой, отстраняясь, и прижала ладонь к горящей щеке. Не больно. Унизительно. Мама сказала, что ты много денег тратишь на еду. Теперь будешь жрать только гречку! — Артем стоял перед ней, и в его расширенных зрачках читалась не злоба, а какая-то торжествующая, почти детская убежденность...

Дождь на мосту Холодный дождь сек лицо, будто тысяча мельчайших ледяных игл. Я стояла на середине автомобильного моста, вцепившись в мокрые перила, и смотрела, как задние огни нашего старого седана тают в серой пелене ливня. Он даже не остановился. Просто высадил меня со словами: «Остынь. И пройдись». А потом уехал, оставив одну в этой водяной пустыне, под аккомпанемент воя ветра и шума города где-то внизу. Ссора была идиотской. О бытовой ерунде, о немытой посуде и сорванных планах. Но это была не ссора...