Алена Даль. Своя дорога

Проснулась Нина Петровна в холодном поту. Во сне явился Игорь, но без бороды. Вместо неё – беззащитная, бледная кожа в голубоватых пупырышках. Рот вялый, безвольный. На щеке порез. Она и не видала его никогда без бороды, не помнит ни одной фотографии с голым подбородком. Игорь нарочно убрал себя юного, безбородого из всех старых, крытых плюшем альбомов. Теперь и альбомов-то таких никто не держит, всё больше доверяют жёстким дискам. Но и на них не найти тех снимков. Кто знает, почему так важна для него была эта мужская метка – растительность от скул до кадыка...

Сначала осенило небо. Оно сделалось задумчивым и немного грустным. На его высоком выгоревшем от засухи челе собрались облака, облачка и облачищи со всей округи - снизу серебристо-перламутровые, как рыбья чешуя, сверху молочно-пенные. Распушились и замерли в замысловатых позах. Ветер, дребезжащий всю ночь подоконником, стих. Вслед за небом осенило старый парк. Первыми приближение осени почувствовали нежные молодые березки, заботливо препоясанные в распорки молчаливым садовником. Облегченно выдохнули - прижились! - и нарядились в золотистые мониста...

Всё прошло давным-давно и быльём поросло. Тема закрыта. Лицо забыто. А вот болит, ноет... как шрам перед дождём. Не так, чтобы часто, но ощутимо. И ничего не поделать с этой фантомной болью. Ампутированное сто лет назад чувство болит. Ветреным вечером, когда ворчит старый флюгер на крыше, пугая осторожные лесные тени, приходит эта ломота-маята. Она может возникнуть в виске, в уголке грудной клетки или где-то за плечом. Эта боль существует как бы отдельно и не зависит от тебя и твоей жизни: белая ли, чёрная полоса – ей всё равно...

За окном густая тьма и жёлтый глаз фонаря. Мурлычет радио. Время струится песком в пузатых колбах мироздания. Кажется, слышишь его шуршание – острое, царапающее, оставляющее тонкие штрихи на лице и ладонях. Звучит «Why?» Annie Lennox, выбивая из закоулков памяти целый пласт воспоминаний. Под эту музыку мне снимали швы после операции, и я была немного влюблена в своего хирурга. Стоял беспробудно дождливый май. Тяжёлые гроздья сирени выглядели отсыревшими... Долгие годы я жила ожиданием счастливых перемен...

Обычно в музыкальную школу Таню водила бабушка Зина, но мама поссорилась с ней и велела ехать самой. Сесть на трамвай №15, выйти на остановке «Верхняя», а там пристать к общему потоку детей и идти с ними. Девочка так и сделала. Школа встретила её привычной какофонией звуков, дощатым музыкальным полом и портретами бородатых композиторов вдоль узкого коридора. Таня отзевала скучную теорию музыки, написала на пятёрку диктант по сольфеджио и без запинок сыграла концерт ре-минор Гайдна, заслужив от Ларисы Андреевны благодарность в дневник...