София Владимировна

Иногда мне кажется, что мы живём в параллельных реальностях. В моей — на полу лежат игрушки, в раковине стоит посуда, на стуле висит то самое полотенце, которое я собиралась убрать ещё три часа назад. А в его — дом выглядит «вполне нормально». В детстве, помню, мама говорила: — Женщина видит всё. Мужчина — то, что попадает в прямую линию взгляда. Тогда я смеялась. Теперь — не очень. Утро началось с того, что я споткнулась об машинку, которую сын оставил вчера. Я вздохнула, подняла её, поставила на полку...

Утро началось как обычно. Ребёнок уже был на ногах, требовал кашу, мультфильм, внимание и ещё тысячу мелочей. Я поставила чайник, вдохнула пар — и тут увидела его кружку. Ту самую. С вчерашним чаем. Стоящую у раковины, но не в раковине. Не помытую, не ополоснутую, просто оставленную «как есть». Как будто она сама должна была встать в посудомойку, сама закрыть дверцу и сама включить программу. Меня это задело сильнее, чем хотелось бы признать. — Ты можешь хотя бы кружку помыть? — спросила я, когда муж вышел из спальни, зевая...

Когда я осталась одна с ребёнком, мне казалось, что на мне поставили крест. Не вслух, конечно. Но во взглядах. В паузах после слов «я одна его воспитываю». В сочувственных вздохах, от которых становилось только тяжелее. Моему сыну было три года, когда его отец ушёл. Просто собрал вещи и сказал, что «не готов». Я не кричала. Не держала. Я держала только сына за руку — крепко, так, будто если отпущу, рухнет всё. Первые месяцы были похожи на выживание. Работа, садик, очередь в поликлинике, бессонные ночи, подсчёт денег до зарплаты...

Они прожили вместе восемнадцать лет. Для всех вокруг — идеальная пара: он, успешный архитектор Сергей, она, Алиса, хранительница домашнего очага, чьи ужины славились среди их друзей. Они купили квартиру, вырастили дочь, которая теперь училась в другом городе. В их жизни была тихая, обставленная дорогой мебелью, гармония. Алиса узнала об измене на седьмом году брака. Случайно увиденное смс, запах незнакомых духов, пятно помады не того оттенка. Она не кричала, не устраивала сцен. Она просто закрыла...

Папа уезжал на работу в пять утро. Каждый день — без выходных, без праздников. И каждый раз меня будил этот проклятый звук: резкий, металлический, как скрежет по нервам. — Пап, ну поставь нормальный будильник! Хоть вибрацию! — ворчал я, натягивая одеяло на голову. Он только улыбался: — Это не будильник, сынок. Это музыка. Я тогда не понял. Решил, что это очередная «взрослая загадка» — как «любовь к овсянке» или «радость от глажки рубашек». Прошли годы. Папы не стало. Пришло время разбирать его вещи...