София Владимировна

Иногда мне кажется, что мы живём в параллельных реальностях. В моей — на полу лежат игрушки, в раковине стоит посуда, на стуле висит то самое полотенце, которое я собиралась убрать ещё три часа назад. А в его — дом выглядит «вполне нормально». В детстве, помню, мама говорила: — Женщина видит всё. Мужчина — то, что попадает в прямую линию взгляда. Тогда я смеялась. Теперь — не очень. Утро началось с того, что я споткнулась об машинку, которую сын оставил вчера. Я вздохнула, подняла её, поставила на полку...

Утро началось как обычно. Ребёнок уже был на ногах, требовал кашу, мультфильм, внимание и ещё тысячу мелочей. Я поставила чайник, вдохнула пар — и тут увидела его кружку. Ту самую. С вчерашним чаем. Стоящую у раковины, но не в раковине. Не помытую, не ополоснутую, просто оставленную «как есть». Как будто она сама должна была встать в посудомойку, сама закрыть дверцу и сама включить программу. Меня это задело сильнее, чем хотелось бы признать. — Ты можешь хотя бы кружку помыть? — спросила я, когда муж вышел из спальни, зевая...

Когда я осталась одна с ребёнком, мне казалось, что на мне поставили крест. Не вслух, конечно. Но во взглядах. В паузах после слов «я одна его воспитываю». В сочувственных вздохах, от которых становилось только тяжелее. Моему сыну было три года, когда его отец ушёл. Просто собрал вещи и сказал, что «не готов». Я не кричала. Не держала. Я держала только сына за руку — крепко, так, будто если отпущу, рухнет всё. Первые месяцы были похожи на выживание. Работа, садик, очередь в поликлинике, бессонные ночи, подсчёт денег до зарплаты...

Они прожили вместе восемнадцать лет. Для всех вокруг — идеальная пара: он, успешный архитектор Сергей, она, Алиса, хранительница домашнего очага, чьи ужины славились среди их друзей. Они купили квартиру, вырастили дочь, которая теперь училась в другом городе. В их жизни была тихая, обставленная дорогой мебелью, гармония. Алиса узнала об измене на седьмом году брака. Случайно увиденное смс, запах незнакомых духов, пятно помады не того оттенка. Она не кричала, не устраивала сцен. Она просто закрыла...

Папа уезжал на работу в пять утро. Каждый день — без выходных, без праздников. И каждый раз меня будил этот проклятый звук: резкий, металлический, как скрежет по нервам. — Пап, ну поставь нормальный будильник! Хоть вибрацию! — ворчал я, натягивая одеяло на голову. Он только улыбался: — Это не будильник, сынок. Это музыка. Я тогда не понял. Решил, что это очередная «взрослая загадка» — как «любовь к овсянке» или «радость от глажки рубашек». Прошли годы. Папы не стало. Пришло время разбирать его вещи...

Когда я примеряла своё свадебное платье впервые, мама плакала, подруги ахали, а будущая свекровь — Лидия Михайловна — стояла у зеркала с таким видом, будто ей принесли счёт за чужую свадьбу. «Много кружев, — буркнула она, — не по-русски». Я тогда лишь улыбнулась — думала, это просто старомодность. Ошибалась. Свадьба прошла идеально. Цветы, музыка, тёплые речи… А на следующее утро я проснулась от странного ощущения пустоты. Платье, которое я бережно повесила в гардеробную, исчезло. Вместо него — записка на холодильнике: «Не нужно хранить то, что не уважает традиции семьи»...

Каждое утро, ровно в 6:45, мама ставила на кухонный стол стакан с какао, бутерброд с маслом и… маленький листочек бумаги. На нём — пара строк, написанных её аккуратным, чуть наклонным почерком: «Не спеши. У тебя всё получится. И не забудь надеть шапку — на улице -12!» Мне было пятнадцать. Я считал себя взрослым. Стыдно признаться, но чаще всего я просто брал бутерброд, хлопал дверью и выбегал во двор, оставляя записку лежать на столе. Иногда даже не читал. Но однажды, в самый обычный ноябрьский день, я опоздал на автобус...

Тот семейный ужин до сих пор стоит у меня перед глазами, будто вчера был. Пахло жареной уткой и разочарованием. «Ты с ума сошла! — голос дяди Кости, главного семейного авторитета, резал воздух. — Бросить престижную работу в адвокатской конторе ради... тортов?» Он посмотрел на меня сверху вниз, будто я объявила, что собираюсь торговать носками в переходе. Я пыталась объяснить, что это не просто «торты», а кондитерское искусство, что у меня уже есть заказы, что я годами училась этому втайне ото всех...

Это было зимой, в одном сибирском городе. Николай, мужчина средних лет, работал водителем автобуса. Каждый день он следовал одному и тому же маршруту, видел одни и те же лица пассажиров, привычные улицы и остановки. Работа казалась рутинной и однообразной, пока однажды утром всё не изменилось. На одной из остановок автобус остановился, и внутрь вошла молодая девушка с ребёнком на руках. Мальчик выглядел уставшим и сонным, а сама девушка была сосредоточенной и слегка взволнованной. Когда автобус тронулся, мальчик вдруг громко сказал :— Папа обещал прийти завтра...

Я стала мамой в двадцать четыре. Не тогда, когда была к этому готова, а тогда, когда жизнь решила за меня. Отец моего сына ушёл почти сразу — без криков, без объяснений, оставив мне ребёнка и фразу: «Ты сильная, ты справишься». Тогда эти слова звучали как приговор. Первые месяцы я почти не помню. Ночи без сна, детский плач, холодный чай на кухне и постоянный страх: а если я делаю что-то не так? Я боялась всего — неправильно взять на руки, неправильно накормить, неправильно любить. Мы жили в маленькой комнате у моей мамы...

— Ты опять работаешь? — бросил он, входя в комнату. — У меня дедлайн, — ответила я, не отрываясь от экрана. — А у меня — ребёнок с температурой, — сказал он тише. Я подняла глаза. Он стоял в пижаме, с мокрым полотенцем в руках, под глазами — тени. Наш трёхлетний сын спал на диване, щёки горели. Я встала, подошла, потрогала лоб — горячий. — Почему не разбудил меня? — прошептала. — Потому что ты «на работе». Как всегда. Эти слова ударили сильнее, чем крик. Последние месяцы я ушла в новый проект — аврал, переговоры, ночные звонки...

— Либо она, либо я, — сказала я, глядя в глаза мужу. Голос не дрожал, хотя внутри всё трещало, как лёд под тяжестью шагов. Он молчал. Стоял у окна, спиной ко мне, сжав кулаки так, что костяшки побелели. За окном шёл дождь — мелкий, нудный, как его мать последние два года. Она приехала «помочь». Как всегда без спроса. Привезла с собой запах духов, старые газеты и привычку распоряжаться чужой жизнью. Сначала — переставила всю посуду на кухне: «Так удобнее». Потом — выкинула мои любимые сорта чая: «Это же яд, а не напиток»...