Денис Корт

Стас давно привык к тому, что жизнь будто выцветшая фотография: вроде всё на месте, а красок нет. После той злополучной ночи на остановке, когда шестеро против одного — и в итоге больница, бинты, глухая обида, — он вообще перестал ждать от судьбы чего-то хорошего...

Он стоял у окна, глядя на город, который жил своей привычной жизнью: машины сновали туда‑сюда, люди спешили по делам, дети смеялись на площадке во дворе. А ему казалось, будто весь мир разом обернулся к нему и начал шептать — нет, уже не шептать, а кричать — свои бесконечные советы...

В глубине глухой тайги, где деревья стоят, словно древние стражи, а ветер шепчет забытые истории, жила волчья стая. Во главе её был старый вожак по имени Серый — мудрый, суровый, но справедливый. Его шрамы...

В далёком царстве, где законы чести соседствовали с суровой правдой жизни, жил могущественный царь — человек, чьё слово было крепче стали. У него было три сына: старший — рассудительный и строгий, средний — весёлый, но легкомысленный, а младший — добрый и чуткий, хоть и не слыл удальцом...

Паря в небесах, высоко над землёй, белоснежный лебедь спешил к своей милой. Воздух струился вокруг, а мир внизу казался игрушечным: крошечные домики, извилистые ленты рек, лоскутное одеяло полей. Он летел, преодолевая километры, и сердце его билось в такт взмахам мощных крыльев...

В одной деревушке, на краю леса, у тихой речки жил-был дед. Жизнь его текла размеренно, но скучновато: день за днём — одно и то же, да ещё и со старухой, что вечно ворчала да поучала. Однажды утром, прихватив удочку, поплёлся дед к реке...

Тихо ветви колышешь над маленьким домиком у реки. Вода неспешно несёт свои воды, словно боясь нарушить хрупкую тишину, опустившуюся на землю. В доме, утопающем в зелени, сидит маленький мальчик. Ему всего шесть — возраст, когда мир кажется бесконечным, а мама — вечной...

В общем вагоне, в пустынном купе, ехал солдат в погонах ВВ. Он возвращался со службы в родные края и мысленно репетировал встречу с друзьями. В голове крутились вопросы: как они изменились за это время?...

Тёплый августовский вечер окутал дом мягким покрывалом. В окне на втором этаже всё ещё горел свет — мама снова не могла уснуть. Она сидела у стола, сжимая в руках старую фотографию: на ней улыбался её...

Ветер трепал старые афиши на заборе, а мы, ватага дворовых мальчишек, сидели на прогретой солнцем лавке и ждали Сашку с гитарой. Мы — дети девяностых: в потрёпанных куртках, с дырявыми карманами и шрамами на кулаках — следами дворовых битв и юношеских споров о том, «кто круче»...

Белобрысый парнишка сидел на нарах и беззвучно плакал. Слёзы катились по его небритым щекам, падали на грубую серую робу, оставляли тёмные пятна. В руках он сжимал старое фото — пожелтевшее, с загнутыми уголками...

Зима 1942 года. Москва укутана снежным покрывалом, мороз щиплет за щёки, а ветер пробирает до костей. По заснеженной Лубянке, кутаясь в старую шаль, идёт молодая учительница. Её лицо почти не разглядеть — только чёрная коса выбилась из‑под шали да глаза, полные усталости и тревоги...