Всеволод Горчица

Атеист, когда умирает, зовет священника. Священник, когда умирает, зовет врача. Звонок в дверь. Мы никого не ждали. Смотрим в глазок или через камеру наблюдения – на пороге незнакомый нам человек. Открыть? Или сделать вид, что дома никого нет? Любопытство или воспитанность перевешивает, и мы открываем. И тут, человек, после короткого приветствия, задает нам в лоб вопрос «Верите ли вы в Бога?» Хочется захлопнуть дверь перед таким человеком, может большинство так и сделают. Но мыслишка появится: «А вдруг этого человека послал Бог, а вдруг Бог разгневается на меня»...

Жизнь нас подвела к черте третьей мировой. Жадность, жажда власти и желание бессмертия полностью затмила разум крупнейших инвесторов на Земле. Самое удивительное, что мы не знаем кто эти люди. По внешним признакам этот «черный ящик», я бы сказал «черный гроб» выглядит очень зловещим и влиятельным. 1. Они не боятся термоядерной войны. Почему? Стоэтажные бункеры и подземные города. 2. Они не боятся гнева человеческого. Ученные с эластичной моралью помогли им овладеть массовой манипуляцией сознанием...

Меня разбудило недовольное воробьиное чирикание. Эта банда пернатых хулиганов, что-то не поделила. Назревала драка. Особенно выделялся назидательный «голосок» похожий на звук, бьющийся посуды: «Чик-трик. Трик-Трик». Во всем птичьем гомоне удивительно отчетливо слышался и голосок потоньше, мягкий и оправдывающийся. В нем не было агрессивных интонаций. Остальные воробьи затихали на мгновенье, слушая ответ «мягкого». Не иначе воробьиха устроила взбучку мужу-воробью за ночную попойку. После очередного неудачного оправдания, вся стая раздавалась клёкотом и чоканьем, так напоминающим хохот...

Я сидел перед блюдом из медведя. Из ребрышек медведя. Внутри меня, кирпичик за кирпичиком, вырастала стена из сомнений. И по поводу Антона, и по поводу медведя. Ноздри сами собой втягивали соблазнительный запах приправ и жаренного мяса. Рептильная часть мозга нашептывала «Съешь! Вкусно! Впрок…», а вот совесть мне говорила: «Это же медведь – красивый и умный зверь». Перед глазами мелькнул образ медвежонка на велосипеде в цирке: ищущий мокрый нос, смешные длинные когти поверх руля...и юбочка из тюля...

– Выходи, – сказал Антон, пропуская меня вперед. – Мне нужно все закрыть. ­– Не поверишь, но в твоей лаборатории у меня чуть не поехала ку-куха, – сказал я, выходя в коридор. Антон последовал за мной, с усилием подтянул за собой массивную дверь. В одной руке он держал прямоугольный металлический предмет. Замок двери щелкал, жужжал, как в банковском сейфе. – Ты помалкивай про свою ку-куху, – сказал он, протягивая мне загадочный предмет. – Вот подержи. Эту чертову дверь можно закрыть только двумя руками...

Подземка. Точнее не скажешь. Вот «олимп» – это звучит величественно и лаконично. Олимп! Олимп! Олимп! Как выстрелы из салютующих орудий на празднике. Сразу ясно, что на олимпе обитают боги. Другое дело «Земля» — это что-то по-матерински родное, безопасное, даже убаюкивающие. Зем-ляяя. Красиво. Земля – это наш дом. И вот, в этом ряду – «подземка». Пренебрежительно и обыденно. Куда деваются все кошмарные сны, все материнские страхи, все детские бабайки? Они должны все оказаться в подземке. «Не плачь сынок, бабайка больше не вернется…», «…откудова ты знаешь, мамочка?», «…знаю сынок...

Антон рисовал в ежедневнике бобра. Бобер получался не очень. Антон перерисовывал два передних зуба, прямо поверх старых невзрачных, сделав их утрированно огромными. Глазки-бусинки, мини-ушки почти на затылке, нос крупный и черный, черный на сколько позволял карандаш, и все это на обширной щекастой морде. Без ежедневника к руководителю входить запрещалось. Нужно было постараться ухватывать все ценные мысли и даже наметки мыслей. Поэтому Антон купил дорогой в кожаном переплете, с шелковой ленточкой-закладкой, ежедневник...

Звук моторов создавал особый уют, словно за бортом урчали огромные, разомлевшие у камина, коты. В салоне самолета была полутьма, только впереди, через два кресла, над местом в соседнем ряду, деликатно горел свет. Самолет раскачивало, но не сильно. Раскачивало так, как нужно было, для того чтобы почувствовать полное умиротворение. Если бы существовали люльки для взрослых их нужно было делать в виде салона турбовинтового самолета. В голове у Антона вяло завертелось словосочетание – «турбовинтовой низкоплан»...

В зале было пусто. Ну почти пусто. В полумраке практически невозможно было увидеть, что в углу стоит какое-то оборудование, опутанное проводами. Окон не было и свет появился только после того как я открыл дверь. Если бы не легкий шум, то можно было бы подумать, что в огромном помещении, с высокими под три этажа потолками, никого нет. Именно шум в глубине привлек мое внимание и заставил всматриваться в сумрак, в котором проступили очертания «бочки» с проводами. «Чудо техники» стояло в дальнем углу, почти в самом конце зала...

Начало. Что вы будете делать, если окажетесь перед бесконечной стеной. Обойти ее нельзя и перепрыгнуть тоже. Может подкоп? У вас нет ничего из инструментов. Может пробить? Нет, стена прочная, да и нечем пробивать кроме своего тела, а тело у нас самое обычное. Может попытаться разобрать? Нет не получится. Стена монолитная. Многие из нас не сдадутся и будут искать другие способы. Но ответ один – смирение. Этот психологический тест многим знаком. А тем, кто ничего о нем не слышал, скажу – это тест на отношение к окончанию жизни...

В некоторых племенах, за взгляд на звездное небо рубили голову, придавая этому событию особую торжественность. Отсечь голову с первого раза мог только настоящий мастер своего дела. Поэтому поглазеть на великого мастера собирались все – от мала до велика. Но еще интересней было, когда «отсекатель» был новичком… Было на что посмотреть. Большинство в таких племенах научилось жить правильно, не поднимая головы. Но все же встречались и такие, для которых запретный плод был сладок, и они, даже под страхом смерти, тайно наслаждались видом звездного неба...

Устал. Не от работы. От снов. Десятки чужих текстов в день накладывают свой отпечаток. В последнем из снов я видел себя гаишником. Правда вместо стандартной полосатой палочки, гордо называемой в реальности жезлом, у меня в руках была мухобойка. Я бы предпочел жезл, это всё-таки символ духовной и светской власти. Но в руках была именно мухобойка. Я стоял на оживленной трассе. Мимо меня с грохотом и лязгом мчались, нарушая все мыслимые и немыслимые правила русского языка и литературы, люди на всевозможных устройствах...