Сеня Рерих

Но человек, муравей в муравейнике, думает о жизни. Просто думать о жизни. Но человек не черный ящик, он говорит другому, что ему приходит на ум, и это имеет разные последствия. Пустое говорение о жизни презирается, и не без причины. Я в нем раздваиваюсь, если не полон ни как говорящий ни как тот, о ком говорю. Раздвоенность злая болезнь нашего времени, которое много знает о себе, бойко толкует о том, как быть, как стать лучше. Говорящая часть как раковая опухоль сдавливает живущую, объявляет себя единственно живой...

Если вы теперь задумаетесь над тем, где можно было бы найти утешение и нового, лучшего бога и веру, то вам, посреди вашего теперешнего одиночества и отчаяния, сразу же станет ясно, что просветление не придёт больше извне, из специальных источников, из Библии, с кафедр, с тронов. Не может оно прийти и от меня. Его вы сможете отыскать только в вас самих. Оно там, где обитает Бог — более высокий и вечный, чем патриотический бог. Мудрецы всех времён постоянно возвещали...

Древние римляне очень боялись чужого прямого взгляда, приписывая ему магическую недобрую силу (invidia). По верованиям древних, глаз, который видит, бросает свет на видимое. Взгляд и то, что он видит, встречаются на полдороге — как атомы взгляда и атомы сада в проеме узкого окна в истории Цицерона и архитектора Веттия Сира. И так же, как древние римляне делили любовное поведение на активное и пассивное, так и активное, пристальное разглядывание казалось им жестоким, сексуальным, злонесущим. Взгляду, который несет страх, Горгониеву, цепенящему взгляду отвечает внезапный ночной мрак...

В кварталах дальних и печальных, что утром серы и пусты, где выглядят смешно и жалко сирень и прочие цветы, есть дом шестнадцатиэтажный, под домом тополь или клен стоит ненужный и усталый, в пустое небо устремлен; стоит под тополем скамейка, и, лбом уткнувшийся в ладонь, на ней уснул и видит море писатель Дима Рябоконь. Он развязал и выпил водки, он на *** из дому ушел, он захотел увидеть море, но до вокзала не дошел. Он захотел уехать к морю, оно – страдания предел...

Помню, как в детстве я каждую осень собирал маме букеты из опавших листьев. Дуб, клен, липа, ясень. Подбегал к ней, становился на колено, торжественно протягивал находку, признавался в любви. Она улыбалась, целовала меня. Когда мы приходили домой, мама ставила букет в самую красивую вазу, на самое видное место. Листья долго стояли, пока их края не сворачивались и не напоминали собой подогнутые лапки мертвого жука. Мертвые жуки томились в хрустальной вазе, пока папа не отправлял их на помойку, в которую ветер сносил сухие листья со всего города...