Тихая гавань

Стук был тихий. Три коротких удара, будто кто-то извинялся за беспокойство. Татьяна открыла глаза и посмотрела на часы. Половина восьмого, суббота. Она натянула халат и пошла к двери, не заглядывая в глазок. В подъезде стояла Нина Павловна, соседка с третьего этажа, и протягивала ключ на синем шнурке. — Вот, возьми. Больше не буду держать у себя. Татьяна взяла ключ. Он был тёплый, будто его долго сжимали в ладони. — Какой ключ, Нина Павловна? — От твоей квартиры. Мне Лёша давал, когда вы ещё вместе жили...

Половник упал в кастрюлю с таким звуком, будто кто-то хлопнул в ладоши. Я стояла и не могла пошевелиться. Полинке четыре года. Её привезли на лето. Обычно она с порога кричит «бабуля» так, что соседский кот прячется под крыльцо. Тут села за стол, болтая ногами, и спокойно сказала: — Тамара, налей мне компот. Тамара. Не «ба». Не «бабуля». Тамара. Я обернулась. Посмотрела на неё. Полинка сидела с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Косички торчат в стороны, на щеке пятно от малины, глаза ясные...

На кухне пахло подгоревшим молоком. Мама стояла у плиты и разговаривала с Леной по телефону, а я сидела за столом и чистила картошку. Всегда так. Лена звонит, и мир замирает. Мама прижимает трубку к уху, улыбается, кивает. Я чищу картошку. Мне было семь, когда я впервые это заметила. Лене купили новое платье к первому сентября — голубое, с белым воротничком. Мне перешили её старое. Мама сказала: «Тебе тоже идёт». Погладила по голове. Быстро, на ходу, уже глядя на Лену, которая крутилась перед зеркалом...

Лена приехала ко мне в субботу утром. Я открыла дверь в халате, с пятном от каши на плече, а она стояла в белом пальто и пахла духами. Я ей позавидовала. Прямо на пороге, не успев даже поздороваться. Мы дружили с института. Вместе сдавали экзамены, вместе плакали из-за парней, вместе мечтали о будущем. Но в какой-то момент наши дороги разошлись так сильно, что я перестала узнавать её жизнь. Она, наверное, мою. Мне было тридцать четыре. Двое детей: Мишке — шесть, Полине — три. Муж работал вахтами: две недели дома, две — в отъезде...

На свадьбе я сидела в первом ряду и улыбалась так широко, что потом болели скулы. Все говорили: «Какая счастливая мать!» Я кивала, потому что так положено. Мать жениха должна светиться. Внутри что-то ныло, как старая царапина на стекле, которую видишь только при определённом свете. Мишу я родила в двадцать три. Рано по нынешним меркам. Муж тогда работал на стройке, я сидела одна в съёмной квартире с протекающим краном и младенцем, который орал до трёх ночи. Никакой романтики материнства. Пелёнки, бессонница, варёная картошка на ужин...