Семья

Свекровь сказала это при всех, прямо за столом, когда Полинке исполнилось четыре. Мы сидели на кухне у них дома. Тесноватая кухня, клеёнка в мелкий цветочек, салат оливье в двух тазиках, потому что Геннадий Палыч любил побольше. Я порезала торт, раздала тарелки, вытерла Полинке щёку от крема. Тут Валентина Сергеевна произнесла, обращаясь к золовке: — Лена хотя бы старается. Хоть и не всегда получается. Я замерла с салфеткой в руке. Золовка Ира хмыкнула, Гена уткнулся в телефон. Полинка потянулась за вторым куском торта...

Пакет с пирожками так и остался стоять у двери. Ещё тёплый, с жирными пятнами на бумаге, пахнущий капустой и чем-то из детства. Лена смотрела на него и не могла заставить себя поднять его. Вадим уже ушёл в комнату. Щёлкнул замок на двери кабинета. Это был его способ ставить точку в разговоре, который ещё не начался. Мама стояла за дверью. Лена слышала, как она переминается на площадке, как тихо вздыхает. Потом шаги. Медленные, тяжёлые. Лифт поехал вниз. — Я не хочу видеть твою мать в этой квартире, — сказал Вадим за ужином три дня назад, допивая чай в стакане, будто объявил о чём-то будничном...

Ключ от их квартиры я положила на тумбочку у двери и больше его не брала. Уже третий день не брала, хотя рука сама тянулась. Раньше я заходила к ним по вторникам и пятницам. Привозила борщ в трёхлитровой банке, заворачивала её в старое махровое полотенце, чтобы не остыла в метро. Сын Андрей любил мой борщ с детства. Я знала: если не сварю я, он будет есть пельмени из пачки, а это разве еда для тридцатилетнего мужчины с язвой? Невестку зовут Нелли. Странное имя, я долго к нему привыкала. Сначала всё...

Галина услышала это в четверг, около девяти вечера, когда Костя думал, что она уже спит. Он разговаривал по телефону на балконе. Дверь была приоткрыта. Голос его, обычно ровный и спокойный, звучал так, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. — Двенадцать лет, мам. Двенадцать лет я делаю вид. Ты думаешь, это просто? Чужой ребёнок, который смотрит на тебя и ждёт чего-то. А ты не чувствуешь ничего. Вообще ничего. Галина стояла в коридоре босиком, прижавшись плечом к стене. Линолеум холодил ступни...

Галина пересчитывала деньги каждое воскресенье. Садилась за кухонный стол, раскладывала купюры по стопкам и записывала сумму в тетрадь с синей обложкой. Буквы ровные, цифры аккуратные, ни одной помарки за двадцать лет. Она гордилась этой тетрадью. Больше, чем чем-либо в жизни. Андрей, муж, к деньгам относился легко. Зарплату приносил, отдавал часть, а сколько оставлял себе на «рабочие расходы», Галина не спрашивала. Доверяла. Потому что так воспитана: муж сказал, значит, так и есть. Каждый месяц она откладывала три тысячи...

Когда Глебу было шесть, он нарисовал семью. Мама, папа, он сам и кот Барсик. Все держатся за руки, даже кот. Я повесила рисунок на холодильник и подумала: вот оно, счастье. Виталий в тот вечер не пришёл домой. Позвонил в одиннадцать, сказал, что задержался на работе. Голос был странный, гулкий, будто говорил из подъезда. Я не стала уточнять. Утром Глеб спросил: «Мам, а почему папа не читал мне на ночь?» Я сказала то, что говорила потом сотни раз: «Папа очень устал. Он много работает для нас». Виталий действительно работал...