Иван Купреянов

В бесконечном ряду повторений навсегда потеряться недолго, захлебнувшись ольхой и сиренью, и дыханием женщины доброй. Покрываемся потом и пылью, и спонтанной, и спутанной речью. Что ты, небо грудастое, выльешь прямо на спину Замоскворечью? (Прямо на спину Ершалаиму – одинокие, точные жёлуди. Так, бывает, к засохшему гриму прикасаются пальцы тяжёлые.) Пронесётся цитатой из Гёте ветер первый, напористый, дивный – застонали ливнёвки под гнётом полновесного, лютого ливня...

Шарик-попрыгунчик в банке трёхлитровой, половина жизни слизана коровой. Прыг да прыг об стенку – от зимы до лета: ни большого мрака, ни большого света. В чём твоя задача – разбери поди-ка. Раньше в банку эту клали землянику. Помнишь, псов боялся и собачьей драки. Ты не бойся больше – сдохли те собаки. Кто же собирали землянику в роще, были, шарик, лучше – были, шарик, проще. Для чего рубанок? Чтобы нюхать стружку...

Для огромных людей баобабы похожи на саженцы: исполинов лепили из плит пирамиды Хефрена. У виниловых волн я сидел бы, пока не покажется, что нащупал сюжет, а не слышу сплошные рефрены. Так бы утро прошло, обжигающий полдень и заполдень – я дождался бы часа, когда удлиняются тени и горячее солнце сливается с морем на западе – непременного часа пахучих вечерних растений. Я бы сбросил одежду и обувь, и мысли, и знание, я бы бросился в воду, и плыл бы к черте горизонта... Я смотрю в пустоту, я один – и не знаю заранее, захочу ли когда-то касаться Эвксинского Понта...

Не думай о плохом, не надо, − оно не стоит наших мыслей. Купи бутылку лимонада и заедай рябиной кислой. Представь – на загородной даче живёт Сиддхартха Гаутама, он слушает, как сосны плачут почти стихами Мандельштама. Представь советское Быково, как мы туда поедем летом – и много всякого такого...

Ты рисовала любовью на белой стене Кадры цветного мультфильма про странных животных. Всё основное содержится в первой весне – В ней утрамбовано плотно и то, что бесплотно. Счастье не тянется, сколько его ни тяни. И не успеешь заметить, как жизнь пролетела...