Иван Купреянов

В бесконечном ряду повторений навсегда потеряться недолго, захлебнувшись ольхой и сиренью, и дыханием женщины доброй. Покрываемся потом и пылью, и спонтанной, и спутанной речью. Что ты, небо грудастое, выльешь прямо на спину Замоскворечью? (Прямо на спину Ершалаиму – одинокие, точные жёлуди. Так, бывает, к засохшему гриму прикасаются пальцы тяжёлые.) Пронесётся цитатой из Гёте ветер первый, напористый, дивный – застонали ливнёвки под гнётом полновесного, лютого ливня...

Шарик-попрыгунчик в банке трёхлитровой, половина жизни слизана коровой. Прыг да прыг об стенку – от зимы до лета: ни большого мрака, ни большого света. В чём твоя задача – разбери поди-ка. Раньше в банку эту клали землянику. Помнишь, псов боялся и собачьей драки. Ты не бойся больше – сдохли те собаки. Кто же собирали землянику в роще, были, шарик, лучше – были, шарик, проще. Для чего рубанок? Чтобы нюхать стружку...

Для огромных людей баобабы похожи на саженцы: исполинов лепили из плит пирамиды Хефрена. У виниловых волн я сидел бы, пока не покажется, что нащупал сюжет, а не слышу сплошные рефрены. Так бы утро прошло, обжигающий полдень и заполдень – я дождался бы часа, когда удлиняются тени и горячее солнце сливается с морем на западе – непременного часа пахучих вечерних растений. Я бы сбросил одежду и обувь, и мысли, и знание, я бы бросился в воду, и плыл бы к черте горизонта... Я смотрю в пустоту, я один – и не знаю заранее, захочу ли когда-то касаться Эвксинского Понта...

Не думай о плохом, не надо, − оно не стоит наших мыслей. Купи бутылку лимонада и заедай рябиной кислой. Представь – на загородной даче живёт Сиддхартха Гаутама, он слушает, как сосны плачут почти стихами Мандельштама. Представь советское Быково, как мы туда поедем летом – и много всякого такого...

Ты рисовала любовью на белой стене Кадры цветного мультфильма про странных животных. Всё основное содержится в первой весне – В ней утрамбовано плотно и то, что бесплотно. Счастье не тянется, сколько его ни тяни. И не успеешь заметить, как жизнь пролетела...

Простотой обласкан, сложностью заклеймён, даже самый глупый становится мудрым, ведь потерять − означает владеть до конца времён (только этим знанием лучше бы не владеть). Всё случится до жути вовремя. А пока зачерпнуть в кармане − с мыслями о былом − и подушечку «орбит» с крошками табака, и монетку с орлом, и монетку с другим орлом...

Я – древность. Мы – древность. Пойми, дорогая, раз так – нет смерти, лишь эра пройдёт, грунт податливый сплюснув. В домах, поездах, на мостах – в столицах и на местах – дрожащую мякоть разумных малюток-моллюсков. Цвет кожи и форму аппендикса наверняка, и все наши трения, пьесы, ракеты, уколы заколок, однажды по чёрточкам спила известняка пытливый попробует восстановить археолог. Пока я по капелькам грязи куда-то иду, в домах замерцало рождественски, пахнет елово...

Жизнь – прекапризнейшая чувиха. Столько усилий за статус кво. Нарисовал на обоях выход – и без раздумий шагнул в него. Воздух за гранью колюч и йодист, с каждого вдоха дерёт нутро. Долгий колодец, пустой колодец, как вертикальный тоннель метро. Чуть зазеваешься – стал двухсотым. Нечего думать, лети давай! Звякнул и скрылся за поворотом красной полоской чужой трамвай. Господи, хоть бы ещё не скоро! Хоть бы не так, как у них у всех! Кухни проносятся, разговоры – всё о деньгах да колючий смех. Тысячу раз проклинал доселе не отступивший железный век...

Карлсон умер. Сегодня хороним. Озорной человек-вертолёт. Карлсон умер, какая ирония: тот, который на крыше – живёт. Собирать только близких решили. Вот оградка литая, за ней малыши необычно большие из обычных нешведских семей. Им знакомы подагра, виагра, и вершины – и самое дно. С телефона поставили Вагнера – неуместно, нелепо, смешно. Говорят говорящие плохо про «народная память жива», про «закончилась эта эпоха» и другие такие слова...