Философия в Луганске

Геополитика: от географии до риторики Книга Вадима Цымбурского «Морфология российской геополитики и динамика международных систем XVIII-XX веков» – несостоявшаяся докторская диссертация, опубликованная после смерти ученого его друзьями Б. В. Межуевым, Г. Б. Кременвым, Н. М. Йовом, совершившими героический подвиг – набравшими весь этот текст в 500 страниц с рукописи. Прежде чем бросаться в море геополитики, автор анализирует недостатки этой теории. Как раз в девяностые геополитика из реалистической политики, основанной на объективных географических предпосылках (в качестве должного, по крайней мере), превратилась в суггестивную риторическую форму, которую можно использовать для обоснования любой идеологии по вкусу. Так, заключение мирного договора между двумя государствами можно трактовать как создание единого гроссраума, где будут вырабатываться их общие культурные формы, а можно описывать как резкое размежевание, разворот друг к другу спиной и обоюдный запрет на дальнейшее взаимодействие. То, что должно быть сильной стороной геополитики, – опора на объективные географические факторы, тоже оказывается что дышло – куда повернул, туда и вышло. Например, многие геополитики считают, что Урал объективно разделяет Россию на европейскую и азиатскую часть, в то время как между Россией и Европой такой естественной границы нет. Цымбурский спрашивает, почему же такой границей не признаются Карпаты, горы, в два раза выше Уральских. У геополитиков карта скорее символическая, чем объективно географическая. Автор делит геополитику на две части, условно говоря, описательную и проективную, и признает за проективной большую значимость в дискурсе. На мой взгляд, эта проективная геополитика и породила большую часть Кассандр нашего времени, превратившись в риторику запугивания или самовосхваления. Тот факт, что эта риторика востребована, не уменьшает ее паразитического характера. На фоне проанализированных недостатков геополитики Цымбурский и разворачивает свою собственную теорию, которая строится на двух закономерностях: стратегические циклы Европа-Россия, где Россия выступает как цивилизация-спутник Европы, и длинные волны европейского милитаризма по модели Куинси Райта. На этих идеях основана и концепция под названием Остров Россия как страна за Великим Лимитрофом. Продолжение следует.

«Сказка о золотом петушке»: теологический и политический аспект Во время поездки в Нижний Новгород я побывала в оперном театре, посмотрела «Золотого петушка», и еще раз задумалась о смысле этой самой странной сказки Пушкина. Дальнейшее изложение основано на идеях из монографии Ильи Роготнева «Ёрш и Левиафан» (с. 154-158, там же анализ разработанности проблемы). Шамаханская царица – не человек, а дух, то есть богиня. Вход в ее шатер находится на границе царства Дадона, то есть человеческого пространства, нашего мира, и изображается вход как царство смерти. Звездочет дарит царю петушка, чтобы заполучить Шамаханскую царицу, богиню смерти. Когда царь восклицает, мол, зачем тебе, скопцу, девица, он не понимает, что у мудреца интерес к богине не сексуальный, а ритуальный. Он хочет подчинить могущественного духа в магических целях. В результате использования петушка на входе в шатер богини погибают два царевича. Как верно замечает Илья Роготнев, это ритуальная жертва, причем двойная. Смерть братьев царской крови должна иметь в религиозном плане огромную силу. Возможно, Дадон должен был стать третьей жертвой. Приняв три такие жертвы от мудреца, богиня была бы обязана ему отслужить. Однако она не убила царя, а заключила с ним брачный союз (что очень важно в мире духов, как помнят все, кто интересуется шаманизмом), и тем самым выскользнула из ловушки. В этой истории срабатывает тот принцип, который Марина Аницкая формулирует как «человек – венец творения». Богиня смерти не может спастись от мудреца без помощи другого человека. Всемогущий волшебник не может отвести царю глаза и забрать царицу хитростью, он не может убить царя и отобрать богиню. Всех его бесконечных сил недостаточно, чтобы переступить через обещание, данное профаном, не знающим, кто перед ним и каковы ставки в игре. Это очередное столкновение людей и богов, где люди проявляют себя не лучшим образом, но лишить их возможности решать в мире духов не может никто. Сатира на царскую власть, которую увидели в сюжете Пушкина создатели оперы, это мелковато. Роготнев приводит политическую трактовку сказки: царь – это русское самодержавие, но проблема, волнующая поэта, – не царский деспотизм как таковой, а то, что воля царя подменяется желаниями приближенных («Кажется, вполне очевидно, что во фрейдистской перспективе петушок прочитывается как отделенный фаллос скопца – орган чужого желания, которому подчинена воля царя», с. 157). В этом смысле звездочет – прообраз Распутина, образ которого до сих пор создается в том же ключе, как духовного руководителя, который ведет царя не туда. Вот такие мысли кристаллизовались в Нижнем Новгороде в холодный, дождливый, но парадоксально уютный последний вечер перед отъездом. За что спасибо городу, театру, артистам и философам! 

Весенний подарок Недавно я получила в подарок от автора поэтический сборник. Привожу одно стихотворение из этой книги. Валентина Патерыкина Марк Шагал Полёты розовых дверей, Часов, коней. Горизонтально Летящий витебский еврей. Всё в нереальности реально. Полёт во сне над суетой В пространстве, ставшим пятимерным. Смещённость линий. Травостой. Смущённость лилий. Бред бессмертных. Черта оседлости – внизу. Вверху скрипач из перламутра Пасёт белёсую козу На грани сумерек и утра. Летит со всеми и ни с кем, Оставив время и пространство. И отлетает насовсем, презрев покой и постоянство. 1999

Париж и парижане двести лет назад: поэтика повседневности Книга Веры Мильчиной «Париж в 1814-1848 гг.: повседневная жизнь» – отличный образец жанра повседневности. Интереснейшая эпоха, очень важная для нашей культуры. Начинается в тот день, когда русские войска вошли в Париж, заканчивается свержением Орлеанской ветви. Это Париж, в котором никогда не был Пушкин и который много описывали Бальзак, Дюма, Гюго, все главные авторы советского детства, и даже Бодлер, известный более изощренной публике. Очень узнаваемая атмосфера. В книге собраны вместе все очевидности парижской жизни, создающие фон эпохи. Всего в работе 27 глав, каждая посвящена какому-то аспекту парижской жизни – торговля, еда, светская жизнь, бесплатные зрелища и так далее. Начинается книга с общего очерка политической ситуации после падения Наполеона, заканчивается описанием ежедневного, еженедельного и ежегодного ритма парижской жизни. Читать можно вразброс, всё равно интересно. Первые несколько глав посвящены политической жизни: описывается июльская революция, королевский двор – Бурбонов и Орлеанов, и разница между ними, двухпалатный парламент, отражение его деятельности в газетах и влияние на парижскую публику, городское управление и система охраны порядка. В главе «Парижанки» рассказывается о гризетках, лоретках и проститутках. Последних парижская полиция регистрировала (пыталась, во всяком случае), так что есть богатый материал. Большая часть книги посвящена организации жизни: разные парижские кварталы, их распределение по статусу, городское жилье, благоустройство города (очень проблемная сфера, от туалетов до водоснабжения; кто читал «Отверженных», не удивится), производство и снабжение, торговля, еда, транспорт и связь, медицина и благотворительность. Обозрев самое необходимое для жизни, Вера Мильчина переходит к пище духовной: религиозная жизнь, прогулки, аттракционы, публичные балы, карнавалы, театры, образование, наука, искусство, а также чтение – в библиотеках, кафе, читальных кабинетах. Есть глава об иностранцах в Париже. На первом месте по влиянию на моду, культуру, питание, а также количеству туристов – англичане, что после их победы неудивительно. Особое внимание уделяется русским в Париже – дипломатам, путешественникам, писателям. Большинство наших путешественников стремились нанимать квартиры и дома с лакеями, не подешевле, а побогаче, во всем участвовать и ни в чем себе не отказывать. Описываются яркие и интересные события, занимавшие публику и попавшие в общественное сознание того времени: катастрофа на железной дороге, первая жирафа, вызвавшая настоящий фурор и моду, так что ее помнили и несколько десятилетий спустя, скандалы во время представлений английских пьес на французской сцене, самые интересные картины («Плот “Медуза”», «Свобода, ведущая народ») и многое другое. Рекомендую как отдыхающее чтение, окно в иной мир и возможность соотнести уродство жизни с красотой искусства.

«Я псих, но всё в порядке»: инверсия гендерных стереотипов Много читала об этой дораме, и наконец дошли до нее руки. Посмотрела три серии, делюсь первыми впечатлениями. Красиво, эстетично, цитатно. Главная героиня пишет сказки и живет в страшной сказке, в готическом роман, втягивая в него всех вокруг. Оценить сюжет в полноте пока невозможно, но одно замечание у меня уже есть. По поводу стереотипов Серебряного века было замечено, что роковая женщина – это женщина, которая ведет себя как мужчина (добавим, в традиционном обществе): настойчиво, властно и резко, публично и открыто говорит о своих чувствах, о любви, о сексе, заявляет своему предмету «Я тебя хочу» и «Я тебя добьюсь». В свою очередь, роковой мужчина – это тот, кто ведет себя как викторианская барышня: скромно и сдержанно, постоянно загадочно молчит, никогда ни в коем случае не скажет, чего он хочет и кого предпочитает, предоставляя девушкам самим выяснять отношения, спорить ради него и решать, кому он достанется. Эффект ошеломляющий, что подтверждается самим существованием этих стереотипов. Создатели дорамы используют их в полной мере. В каждом эпизоде девушка ведет себя как поручик Ржевский, а парень – как Элинор Дэшвуд, Флоренс Домби и Мэри Морстен вместе взятые: долг, семья, жизнь ради своих родных, самоотверженность и немногословность. Посмотрим, что будет дальше.