Андрей Ваон. Инжерить души

Любимому городу Канава - Влад, ты домой? – Васёк окликнул товарища. Оба выходили на улицу, направляясь к метро. - Ага, - откликнулся Влад. - Слушай, хорош дома торчать. Давай, в Центр сгоняем? - В Центр?! Ты чего, деньгами разжился? - Да откуда. Я так хотел. - Как так? Через пост, что ли? Сдурел?! - Не, перебежать через Садовое. Влад встал, как вкопанный. Люди безучастно обходили двух студентов, болтавших посреди улицы. - Да ты послушай! Это только, кажется, что поток машин непрерывный, - затараторил Васёк. - Я наблюдал специально. Можно подгадать момент. - И чего? - И того, - Васёк сделал резкий взмах рукой...

Егор смотрел со страхом из окна машины на тёмный лес. Больше трёх деревьев в одном месте он раньше не видел, и этот лес нагонял густую тоску. - Ты посмотри, на нём же лица нет, - покосилась мать на Егора. - Ладно, тебе-то чего? Свободнее только будешь, - ответил отец. Она вспыхнула, но промолчала. Сложила руки на груди. - Традиция! Придумали тоже... Старик этот ваш с приветом, лес этот дурацкий, глухомань… - говорила она себе под нос. - Цыц! Надо так, поняла? – оборвал он ворчание. - Я там пацаном был, отец мой, дед… Ха! – усмехнулся отец, и Егор испуганно поглядел на его затылок. - Я даже не знаю, кем он Егору… прапрапра… Сколько ж ему лет? Сотни полторы? Егору стало совсем тоскливо...

Лёшик открыл калитку и кинулся вглубь сада. - Лёд! – Радостно обернулся он к отцу, хлопая варежкой по внутренностям бочки. Зелёная, в лишаях ржавчины бочка подпирала угол дома. Вода в ней схватилась ночным заморозком. Отец прикрыл калитку, втащив за собой огромный рюкзак. Дома, когда собирались, Лёшик не спрашивал, зачем на выходные такой баул. Обрадовался только, кричал: "Идём в поход!", а отец грустно улыбался. - Давай в дом! Надо поскорее печку растопить, - крикнул он сыну. Лёшик оторвался от крушения ледяного покрова и побежал в дровяной сарайчик. Старый садовый участок дышал предзимьем...

Вообще, Вадим Петрович не пил. Самый молодой на кафедре (по имени-отчеству его звали только студенты), тридцати пяти лет от роду, слыл среди коллег бирюком. И бобылём к тому же. Но груз учебного плана тащил немереный, коллегам никогда ни в чём не отказывал, был принципиален и твёрд со студентами. Поэтому его уважали, хоть и манкировал он обычно кафедральными заседаниями, то есть, проще говоря, пьянками. А сегодня он дал слабину, и вот. Ехал теперь тёплый, расчувствовавшийся с коллегой Алексеем Алексеевичем в трамвае номер пятьдесят. Улыбался умилительно седому уже дядьке. А тот, тоже под парами, рассказывал громко что-то Вадиму и махал руками, совершенно не стесняясь других пассажиров...

За правдой Пётр Иванович ездил по субботам. На станцию "Правда". Брал "Известия", "Советский спорт", "Литературку" и "Правду". Надевал всепогодный плащ, шляпой укрывал лысую голову и шёл до "Белорусской" пешком, чтобы оттуда по кольцу до трёх вокзалов, а там на Загорскую электричку. Пётр Иванович Кисурин, скоро сорок, крепкий (по утрам регулярные размахивания гантелями на балконе), с массивным строгим лицом. Педантичный и дисциплинированный, он очень подходил для своей профессии – преподавателя метрологии в институте. Правда, искры творческой не имел, поэтому в научной деятельности его талантов хватило лишь на "катээна"...