О жизни с передышками

Алексей родился с ощущением, что время — это песок, который сыплется сквозь пальцы. И если не ловить каждую крупинку, то жизнь пройдёт зря. Он был «правильным» учеником. В школе вёл дневник, распределяя время, как надо, не теряя его зря...

Анастасия смотрела на машину мужа, которая медленно выползала из арки их дома. Кирилл не видел её в окне спальни на третьем этаже — он торопился. Туда, где, по слухам, снимала квартиру та самая рыжая аспирантка из консерватории с бархатным голосом...

Валентина Петровича в посёлке называли «тем самым учителем». Он уже много лет назад, как вышел на пенсию, но привычка вставать в шесть утра осталась навсегда. Жил он в обычном деревянном доме, как у всех в поселке. Но с огромным огородом, который обрабатывал так, как другие за садом не смотрят — с фанатичностью. Ему было семьдесят восемь. Жена умерла пять лет назад. Дочь работала в областной больнице и приезжала раз в месяц, привозила продукты: гречку, тушёнку и виноватые глаза. У неё было двое детей — старший сын уже учился в Питере, а младшая дочка ещё ходила в школу...

Денис торопился. Опаздывал на важную встречу в «Бизнес-Парке» — какой-то крупный клиент из Казани, и каждая секунда сейчас была на вес золота. Он вбежал в вагон метро за мгновение до того, как двери со вздохом сомкнулись. Кожаные туфли скользнули по полу, но он удержал равновесие, поправил узел галстука и окинул вагон быстрым хозяйским взглядом. Вагон был забит под завязку — час пик, станция «Комсомольская», обычный московский ад. Люди терпели толкотню, делая вид, что это в порядке вещей. Кто-то уткнулся в телефон, кто-то дремал стоя, прислонившись к поручню...

В роддоме города Н., где февральские метели завывали так, что стекла дребезжали, у Ларисы и Бориса Голубевых родился сын. Мальчик весом три двести семьдесят, с малюсенькими кулачками и совершенно недетским нахмуренным лбом...

Серёжку Кольцова в деревне прозвали Немой не потому, что он не умел говорить. Просто до пяти лет он не произнёс ни слова, только мычал и тыкал пальцем. А когда заговорил — сразу чистыми, правильными фразами, будто всё это время копил их про себя...

Их дружба началась на первом курсе педагогического института. Это случилось в столовой. Свободных столиков почти не было, и Света, растерянно оглядываясь с подносом, на котором дымилась гречка, присела на единственный свободный стул напротив незнакомой яркой девушки...

Маринка всегда была такой. Неорганизованной. Утром просыпала. На работу опаздывала. Но у нее это получалось так, что её это не волновало. Волновало только её начальство. В понедельник она влетела в офис...

Замок квартиры щёлкнул тихо, почти ласково, когда Лидия Михайловна зашла домой. Она прижимала к груди потёртый портфель с одной единственной мыслью, что она больше не работает. За спиной осталось всё: последние годы работы, полинявшие ковры в группах, запах щей из садиковской кухни и равнодушные лица коллег, которые уже через час забудут её имя. — Ну и правильно, — прошептала она. — Хватит. Но пальцы дрожали, и ключи звенели в такт этой дрожи — мелкой, обидной, предательской дрожи тела, которое не понимало, что его хозяйка теперь никто...

В самой глубине старой хрущёвки, в двухкомнатной квартире с выцветшими обоями в цветочек жил домовой. Звали его Тихон. Он был не из тех шумных духов, что гремят посудой по ночам, пугают кошек или заглядывают в тарелки. Тихон был домовой-невидимка с доброй душой и привычкой всё поправлять по-своему — тихо, ласково, без лишней суеты. Обитал он за старым буфетом из красного дерева, где пылился хрусталь, который никто не доставал уже лет двадцать. Там, между стеной и фужерами, было его царство: мягко, тепло и всегда пахло сухарями...

Я проснулась рано. На календаре был апрель, а за окном уже светало. Будильник на тумбочке показывал без пятнадцати шесть. В семьдесят три не спится долго — привыкла вставать рано. В молодости я на двух работах выматывалась, и спать хотелось ужасно, но надо было вставать...

Алиса проснулась за пять минут до будильника. Так было всегда. Она боялась, что резкий звук потревожит тишину — даже если в квартире никого, кроме неё. Тишина, как ей казалось, тоже имеет право на покой. Она бесшумно спустила ноги на пол, поправила простыню (складки — это маленький хаос, а хаос может кого-то раздражать) и прошла на кухню. На цыпочках. Хотя соседи снизу не жаловались. Кофе она пила чёрным, без сахара. Но в гостях всегда говорила: «О, с молоком и двумя кусочками — отлично, я как раз такое люблю»...