конформист

18 июля 1959 года в Филадельфии царил кромешный ад. На стадионе «Франклин Филд» температура в тени превышала 33°C при влажности 87%. В этой духоте должен был пройти «Матч гигантов» — престижнейшая дуэль по лёгкой атлетике между сборными СССР и США. На дистанции 10 000 метров за Союз вышли Александр Десятчиков и Хуберт ПярнакивиС самого старта советские бегуны захватили лидерство. Ответив рывком, американский фаворит Джим Сот неожиданно начал метаться по дорожке и рухнул на трек. Жара выжала из него все силы. Шокирующее равнодушие проявили тренеры американской команды, не бросившиеся на помощь своему атлету — они надеялись, что он поднимется. Сот попытался, но снова упал. Ему спас жизнь врач советской делегации, который первым подбежал к умирающему спортсмену.Тем временем Пярнакиви чувствовал, что теряет сознание. «Беги вперёд», — успел крикнуть он Десятчикову. А дальше — провал в памяти. На кадрах хроники (показанных позже в знаменитой программе «Спорт, спорт, спорт») видно жуткое зрелище: его тело бежит, но разум уже отключён. Ноги заплетаются, движения судорожны и неестественны, взгляд пустой. Это был уже не спортсмен, а живой автомат, движимый одной силой воли. Переступив финишную черту, Хуберт рухнул без сознания.Медицинское обследование после забега поставило диагноз: во время этого кошмарного финиша Пярнакиви перенёс клиническую смерть. Как его тело, уже лишённое полноценного кровоснабжения мозга, смогло преодолеть последние 400 метров — остаётся чудом, граничащим с научной загадкой..Хуберт Пярнакиви выжил. Его подвиг не принёс командной победы (счёт в матче был равным — 126:126), но навсегда остался символом нечеловеческого упорства. Он никогда не говорил о героизме, лишь повторял свой простой девиз: «Дистанцию надо бежать до конца».

Спустя десятилетия многие участники октябрьского пленума 1952 года вспоминали его с содроганием. Как отмечает историк Эдвард Радзинский, даже маститый писатель Константин Симонов, бывший свидетелем событий, через много лет говорил о них с ужасом. Что уж говорить о тех, кого лично назвал в своей гневной речи Иосиф Сталин. Возможно, именно шокирующее содержание выступления и привело к тому, что его официальная стенограмма так и не была обнародована или была уничтожена. На пленуме «физически слабый» вождь неожиданно проговорил почти полтора часа.Основной мыслью, которую попытался передать вождь, стало замечание о том, что он уже стар, поэтому вскоре взять бразды правления в свои руки придется кому-то другому. «Но пока мне поручено, значит, я делаю!» — заявил он свирепо.Первым делом, как рассказывали члены пленума, Иосиф Виссарионович набросился на Вячеслава Молотова. «Это был шквал обвинений в капитулянтстве перед буржуазной идеологией, в ослаблении партии, в пособничестве сионизму» — сообщал академик Румянцев. Аналогичные слова в речи Сталина запомнил и Симонов. Не забыл вождь и о жене Молотова, которая, по словам Сталина, слишком много знала и при этом была окружена людьми, которым нельзя доверять.Досталось и Анастасу Микояну. По свидетельству Симонова, речь Сталина стала еще более злой. Потом Иосиф Виссарионович снова заговорил о своем возрасте, в связи с которым попросил снять его с поста генсека. В зале царила мертвая тишина. Лица Молотова и Микояна побелели и будто окаменели. На лице же Георгия Маленкова некоторые отметили выражение, которое бывает у того, кто почувствовал смертельную опасность. Зал тревожно загудел лишь после просьбы Иосифа Сталина об уходе. Все просили его остаться.

В патриархальном обществе на Руси была выстроена сложная система защиты чести, репутации и социального порядка, где тело и поведение женщины были объектом строгого контроля — как со стороны семьи, так и со стороны общины. Интимные ласки до брака (включая поцелуй в губы) строго осуждались, особенно в высших сословиях. Крестьяне смотрели на ухаживания сквозь пальцы, но "переход черты" вёл к серьёзным последствиям.Если связь становилась известной, мужчину могли обвинить и принудить к браку. В случае связи с замужней женщиной позор и наказание (чаще церковное) ложились на обоих, хотя основная тяжесть общественного осуждения, как правило, доставалась женщине. сложная система защиты чести, репутации и социального порядка, где тело и поведение женщины были объектом строгого контроля — как со стороны семьи, так и со стороны общины. В дворянской и купеческой среде неприличным считалось вступать в разговор с чужой женщиной без разрешения её мужа или старших родственников. Эта норма строго охраняла репутацию и действовала вплоть до XIX века.В крестьянской же среде нравы были свободнее: на посиделках и праздниках общение молодых парней и девушек не только допускалось, но и поощрялось как часть свадебного ритуала. Домашнее насилие долгое время воспринималось как норма, но уже в XVI веке общество начало осознавать его пределы. Знаменитый «Домострой» прямо запрещал мужьям бить жён «сгоряча» — кулаком, пинком, посохом или «железным-деревянным», предупреждая, что это может привести к слепоте, выкидышам и другим увечьям.Разрешалось лишь «бережно» и «с разумом» наказывать плетью за «великое ослушание». Эта инструкция, шокирующая современного читателя, была для своего времени шагом к гуманизации — попыткой ввести хоть какие-то рамки в неограниченную домашнюю власть