Всего по чу-чуть ¯\_(ツ)_/¯

Слова «Опять?» и «специалист своеобразного вида» висели в воздухе гуще, чем запах старой пыли. Марк не спал всю ночь. Он сидел на кухне, вцепившись в столешницу, и слушал. Дом притих, будто затаился. Даже то самое дыхание за стеной стало едва слышным, приглушенным, словто его источник теперь тоже кого-то ждал. Эта тишина была хуже скрежета. Ровно в девять утра в дверь постучали. Не звонок, а три четких, негромких удара костяшками пальцев. Марк вздрогнул, будто его ударили током. Он медленно подошел к двери, заглянул в глазок...

Тихий дом Всё началось с пыли. Не обычной серой пыли, что оседает на мебели за неделю. А странной, мелкой, почти как пепел, которая появлялась каждое утро ровным слоем на полу в прихожей. Как будто кто-то приходил ночью и стоял там неподвижно, пока не осыпался. Марк списывал это на сквозняк из старой вентиляции. Он только въехал в эту квартиру на окраине города, доставшуюся ему от двоюродной тётушки, и спокойная жизнь после шумных соседей казалась раем. Но потом к пыли добавились звуки. Не громкие...

Твой телефон завибрировал один раз, отложенным звонком с незнакомого номера. Ты посмотрел на экран и убрал его в карман. Спам. Через минуту пришло смс с того же номера. «Привет, это твой новый сосед снизу. У тебя протекает потолок на кухне. Можно подняться?» Ты нахмурился. Ты жил на первом этаже. Тут же пришло второе смс: «Ой, извините, ошибся номером. Это ведь кв. 35?» Холодок пробежал по спине. Ты живешь в квартире 35. Из коридора послышался тихий, но отчетливый звук...

Тишина. После бурления ярости и голода наступила тишина. Не мирная. А та, что бывает в самом сердце урагана – напряженная, звенящая, полная скрытой мощи, готовой рвануть наружу. Дом усвоил урок. Переварил бунт. Оптимизировал стратегию. Мое сознание, то, что от него осталось, более не было размазанным пятном. Оно было… структурировано. Препарировано, разложено по полочкам, как редкий экспонат. Дом, с помощью холодного интеллекта Макса и безумной дотошности Уиллоуби, выделил из меня самое ценное: чистую, незамутненную тоску...

Тишина после бури была хуже самой бури. Давящая, насыщенная невысказанным гневом Дома и нашим общим, притихшим страхом. Я был размазан по сети его сознания, как клякса, как сбой в алгоритме, который пока решили не исправлять, а изучить. Боль отступила, сменившись другим ощущением – всепроникающим вниманием. Дом рассматривал меня. Не как угрозу. Как инструмент с неожиданным дефектом, который, возможно, можно использовать. Его древний, безжалостный разум анализировал мой импульс протеста, вскрывший его идеальную охотничью стратегию...

Тьма. Не та, что наступает с ночью. А та, что не имеет ни глубины, ни измерения. Абсолютная. Безмолвная. И… теплая. Влажная. Обволакивающая, как одеяло из черного шелка, пропитанное нефтью. Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна глубочайшего океана. Я не открыл глаз. Их не было. Не было тела. Не было рук, ног, головы. Было только… ощущение. Присутствие. Я был точкой осознания, взвешенной в густой, пульсирующей черноте. И я был не один. Вокруг, насколько это слово вообще имело смысл, витали другие точки...

Прожектор уличного фонаря за окном мерцал, отбрасывая на стену прыгающие тени. Они сливались с черными прожилками на моей руке, будто дразня, напоминая о том, что теперь было частью меня. Нож в моей почерневшей ладони казался инородным телом, холодным и бесполезным. Что я мог им сделать? Отрезать руку? Вырезать пятно на шее? Это было бы как пытаться вычерпать океан чайной ложкой. И этот зов. Он был не звуком. Он был импульсом, вибрацией в каждой зараженной клетке моего тела. Тягучим, неумолимым магнитом, тянущим в сторону особняка...

Холодный дождь хлестал по спине, смешиваясь с потом и грязью, но мы бежали, не чувствуя ни усталости, ни холода. Только ледяной коготь страха, впившийся в горло, и память о том **шлепке**, преследующем из кромешной тьмы особняка. Городские огни вдалеке казались не спасением, а каким-то обманом. Добежав до первых домов, мы рухнули под навес остановки, задыхаясь. Молчание повисло тяжелее, чем дождь. Говорить было не о чем. Слова не могли описать тот липкий ужас, тот булькающий шепот, проникший в самые кости...

Его называли «Особняк Уиллоуби». Не из-за ив, которых там давно не было, а из-за последнего владельца, старика Уиллоуби, который исчез там зимой 1953-го. Говорили, он сошел с ума от одиночества после смерти жены. Говорили, он что-то искал в стенах. Говорили многое, но никто не заходил в дом. Никто, кроме нас, конечно. Глупых подростков, ищущих острых ощущений в скучном городке. Макс, Лиза, Джейк и я. Фонарики, бутылка дешевого вина для храбрости и адреналин, колотящий в висках. Дом стоял на отшибе, заросший буйным плющом, который казался черным в свете наших фонарей...

Белый (серый? бесцветный) туннель Системы тянулся бесконечно. Артем шел за «хирургом», его движения были плавными, бесшумными, идеально вписанными в ритм вечного **Ш-ш-ш-ш-ш...**. Внешне – послушная Единица, прошедшая предварительную калибровку. Внутри – бурлящая бездна. Искра, раздуваемая властью над чужим страхом и жгучей ненавистью к самой Гладкости, превратилась в тлеющий уголь, готовый вспыхнуть. Они пришли туда, откуда начался его кошмар – в гладкую камеру, похожую на ту, где его «исправляли»...

Тишина в гладкой камере была не просто отсутствием звука. Она была *веществом*. Густым, вязким, проникающим в уши, в легкие, в самые мысли. Артем стоял на коленях на мягком, бесшовном покрытии пола, ощущая его неестественную, пугающую упругость под коленями. Его пальцы впивались в кожу лица, пытаясь нащупать нос, губы, скулы… но очертания расплывались под кожей, как песок под водой. Онемение было уже не холодом, а пустотой. Отсутствием ощущения. Безликая фигура в белом халате (была ли это Анна? Патологоанатом? Кто-то еще?) бесшумно скользнула к нему...

Отлично. Продолжаем историю, погружая Артема в кошмар гладкости и безликого Порядка больницы Святой Екатерины: Абсолютная тишина. Она обрушилась на Артема, как физическая тяжесть, когда его собственный крик замер где-то в глубине того, что раньше было горлом. Он стоял, прижатый к холодному стеклу окна, окруженный безликими фигурами в белом. Прикосновение перчатки к его щеке все еще горело ледяным онемением, расползающимся под кожей. Он чувствовал… *сглаживание*. Мускулы щеки, губ, вокруг глаз – они словно теряли упругость, расплывались, как пластилин под солнцем...