Страшные сказки от Наташки

Той ночью обеим девушкам приснился кошмар, в котором Болотница завела их в болото и утопила. Сон был до ужаса реалистичным: Настя и Карина брели по щиколотку в ледяной жиже, а вокруг колыхался густой, молочный туман. Из него то и дело высовывались скрюченные корни, похожие на пальцы утопленников, и хватали их за полы одежды. Где‑то рядом раздавался тихий, булькающий смех, от которого стыла кровь. Болотница шла впереди — высокая, сгорбленная фигура, облепленная тиной и водорослями; её лицо то появлялось в просвете тумана, то исчезало, а глаза светились тусклым болотным огоньком...

Как часто человек мечтает? Особенно став взрослым — загруженным проблемами, долгами и ипотеками. Почти никогда. А если бы вам дали предмет, который исполняет все мечты — абсолютно все, — но с маленьким, едва заметным условием? Это условие было прописано в пожелтевшей записке, которую Марина нашла внутри старой коробки. «Исполнение любого желания в обмен на беду. Ваше желание — и чья-то трагедия. Неважно, кто станет жертвой: ваша мать, ребёнок или человек, которого вы никогда не видели. Выбор труден, но он должен быть сделан...

Тик-так… Тик-так… Древний механизм, словно живое существо, отсчитывал мгновения — последние мгновения жизни мужчины. Его лицо избороздили глубокие морщины, на вид ему было лет семьдесят, но на самом деле не исполнилось и сорока. Время над ним издевалось, пожирало его изнутри, и он давно смирился. Он просто лежал и смотрел в тёмное, беззвёздное небо, в котором не было ни проблеска надежды. Рядом полыхало здание, ставшее ему домом в последние месяцы, — пламя взмывало к небу, будто стремилось дотянуться до невидимых богов...

Нина всё чаще видела бабушку. Та возникала в углах комнат, будто сгусток мрака, обретающий форму: седая коса, тёмный платок, глаза — две чёрные ямы. Иногда вместо бабушки за дверью слышался голос матери: «Дочка, пусти меня домой. Здесь холодно и темно…» — и Нина, застыв посреди комнаты, понимала, что мать умерла много лет назад, но её рука сама тянулась к замку, словно чужая. Она почти перестала спать. Веки наливались свинцом, но стоило ей задремать, как её дёргало обратно в реальность от шороха за спиной или от ощущения ледяного дыхания на шее...

Свет уличных фонарей проникал сквозь неплотные шторы, оставляя на полу причудливые тени, будто чернильные кляксы, которые медленно расползались по половицам. Тишина давила на уши так, что в ней слышался едва уловимый, но от этого ещё более пугающий шорох — словно кто‑то водил ногтем по стеклу где‑то совсем рядом. На кухне монотонно капал кран: «Кап… кап…» — каждый удар капли звучал как отсчет последних секунд. Воздух был густым и липким, будто его можно было разрезать ножом; запах мокрой земли и гнилых цветов обволакивал всё вокруг, пробираясь в лёгкие и оседая в горле тошнотворным привкусом...