Страшные сказки от Наташки

— Глупый ты, и слабый, — старуха Теодора в белом платке с пронзительными, словно высверливающими душу глазами, смотрела на Андрея с презрением, будто на ничтожное насекомое. — Связался ты с мёртвой невестой, а она пока не погубит твою семью — не успокоится. — В каком смысле — мёртвая невеста? София вроде жива и вполне здорова, — хмыкнул Андрей, но в голосе уже проскользнула неуверенность. — Бабка у твоей Софки — влашская ведьма. Девку замуж за мертвеца отдали по древнему обряду. Срок её брака почти закончен, но ей теперь нужен новый, живой муж...

В комнате, пропитанной тягучим сумраком, клубился ароматный дым — густой, словно патока, с привкусом ладана и чего‑то горького, неведомого. Он стелился по полу, обвивал ноги, просачивался в лёгкие. От него першило в горле, веки тяжелели, а сознание то и дело проваливалось в вязкую полудрему. Мужчина едва удерживался на жёстком деревянном стуле — старом, с потрескавшейся спинкой и неровными ножками, будто вырубленными топором. Каждый вдох отдавался в груди острой, рвущей болью — не физической, нет...

Клубы душистого дыма, окрашенного в оттенки розового и золотого от закатного солнца, вырывались из трубы избушки и, словно живые, сворачивались в причудливые кольца. Они улетали в небо, где таяли среди пушистых облаков, оставляя за собой едва заметный аромат пряностей и мёда...

К машине он добрался за считанные минуты. Руки дрожали, когда он заводил двигатель. В зеркале заднего вида ему показалось — среди деревьев мелькнул силуэт. Детский. Только выехав на трассу, он смог выдохнуть. В тот же день он отправил образцы воды и ткани на экспертизу. А вечером снова пришёл в больницу — к Лике. Девочка сидела у окна, глядя на закат. Её профиль был чётким, почти скульптурным, а глаза — как два тёмных колодца. — Лика, — тихо сказал Матвей, останавливаясь у кровати. — Я был в лесу...

Раним утром, когда первые бледно‑розовые лучи солнца лишь едва коснулись зубчатых верхушек елей на горизонте, раздался резкий, леденящий выстрел. Он разорвал предрассветную тишину, будто нож — плотную ткань, и эхом разнёсся по сонным избам. Соседи, ещё не сбросившие с себя остатки ночного покоя, вздрогнули в постелях, а потом, накинув халаты и куртки, с опаской вышли на улицы. Над двором повисла гнетущая тишина, от которой стыла кровь и сжималось сердце. Воздух был пропитан запахом сырой земли после ночного дождя и едва уловимым металлическим привкусом — будто сама природа затаила дыхание...

В тусклом свете настольной лампы плясали тени, отбрасываемые старинной люстрой. Её хрустальные подвески, словно застывшие капли дождя, тихо позвякивали от сквозняка, проникающего через неплотно прикрытое окно. В этой квартире, пропитанной запахом старых книг и воска, происходило то, что изменит судьбы двух женщин навсегда. Часы пробили полночь, но сон не шёл к Ольге. Она сидела в кресле у окна, глядя на ночной город, раскинувшийся внизу. В её руках поблёскивал серебряный амулет в форме полумесяца — тот самый, что когда-то подарила ей старая ведьма...

Алёна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Воздух вдруг стал густым, будто пропитанным невидимой влагой — не дождём, а чем‑то более густым, почти осязаемым. Где‑то в глубине дома снова скрипнуло — на этот раз отчётливее, словно кто‑то медленно поднимался по лестнице. — Слышишь? — прошептала Катерина Ивановна, и её пальцы, сухие и узловатые, сжали край скамейки. — Он уже здесь. Не физически, но… его тень. Его голод. Алёна хотела ответить, но слова застряли в горле. В ушах нарастал тонкий, почти неслышный гул — как будто далёкий звон колокола, звучавший не снаружи, а внутри головы...

Ветер не просто шумел — он стонал в кронах старых дубов и берёз, будто пытался что‑то сказать. Тяжёлые ветви сгибались под его напором, а трава у самой земли ложилась волнами, словно пытаясь спрятаться. Воздух был густым, насыщенным: в нём сплетались запах влажной земли, терпкий аромат раздавленных листьев и острая нота приближающегося дождя. Небо, ещё час назад безоблачное, теперь напоминало чугунную плиту — тёмно‑серое, почти чёрное, с рваными краями туч. Изредка вспыхивали молнии — не яркие, а болезненно‑зелёные, будто разряд проходил сквозь толщу мутной воды...

Больничная тишина — особая, соткана из боли, страданий и забвения. Она не обрушивается внезапно, а наступает постепенно, незаметно, словно туман, просачивающийся сквозь щели. Сначала затихают кабинеты и процедурные: перестаёт дребезжать старый чайник в сестринской, смолкают приглушённые разговоры врачей, растворяется эхо торопливых шагов. Потом тишина опускается на палаты — один за другим гаснут телевизоры, стихают стоны, прерывается шёпот. И наконец, она окутывает коридоры — длинные, извилистые, с поблёскивающими под тусклым светом линолеумом и рядами безликих дверей...

Слухи о странном доме и его хозяине ходили по городу уже давно. Люди болтали всякое: говорили, что в молодости он служил в спецслужбах, а потом неожиданно перебрался в этот тихий городок. Семьи у него не было, жил отшельником, сторонясь соседей. Дом был большим, содержать такое поместье стоило немалых денег. Откуда у хозяина средства — никто не знал, только шептались да догадывались. Позже выяснилось, что он был коллекционером и антикваром, и дом его был набит дорогими вещами. Раз в неделю приходила женщина — Ирина Павловна — заниматься уборкой и готовкой. Она ни с кем не обсуждала свою работу и то, что видела внутри...

После того как Антон ушёл в сторону деревни, Ольга с Варей решили продолжить поиски Стаса. Таня и Андрей остались у озера — на случай, если пропавший друг или отправившийся за помощью Антон вдруг вернутся. Лес окутал их тишиной, нарушаемой лишь редким скрипом веток и шорохом листвы под ногами. Воздух был насыщен запахами прелой хвои, влажной земли и отдалённой сырости болота. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую крону, рисуя на земле причудливые узоры из света и тени. Ни единой тропы,...