Страшные сказки от Наташки

Анна и Оля продолжили путь к родовому дому. С каждым шагом воздух становился гуще, будто пропитанный давней печалью. Тени деревьев ложились на дорогу неровными кляксами — казалось, они шевелятся, тянутся к ногам...

** Спустя много лет В небольшом цеху пахло краской и растворителем — терпким, едким запахом, который въедался в одежду и волосы. Тихо играла музыка из старой колонки: что‑то мелодичное и забытое, едва пробивающееся сквозь монотонный гул вентиляции...

Катя глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. Слова Филипыча эхом отдавались в голове: «Молчание — их пища». Она посмотрела на своих спасителей — тётя Вера мягко улыбалась, а Филипыч хмуро помешивал отвар в кружке. — Значит, если я призна́юсь в том, что гложет… это ослабит их влияние? — осторожно уточнила Катя. — Верно, — кивнула тётя Вера. — Но это только первый шаг. Ты должна научиться ставить границы. Это место усиливает всё тёмное, что есть в человеке, но и даёт силу тому, кто умеет с этим работать...

Дрова в печке трещали, прогоняя осеннюю сырость, и отблески пламени плясали на голых стенах. В доме было тепло, но это тепло казалось хрупким, словно тонкая преграда между реальностью и чем‑то тёмным, что ждало за порогом. За окном давно стемнело, лил дождь, и с каждым часом воздух наполнялся всё более гнетущей тревогой, будто сама ночь затаила дыхание. Мужчина в который раз проверил, закрыта ли дверь на засов, — провёл ладонью по шершавому дереву, убедился, что железный прут плотно вошёл в скобу...

— Зря ехали! — со злостью проговорил Матвей, когда они вернулись в дом. И мягче добавил: — Маш, отдохни немного. — Да, я, пожалуй, полежу в саду… или как тут это называется. Под деревом, в общем, — слабо улыбнулась Маша. Матвей помог девушке устроиться на раскладушке, найденной в доме. Солнце пробивалось сквозь листву, но даже в его лучах Маша казалась бледной, словно выцветший снимок. Когда она прикрыла глаза, он на мгновение испугался — так неподвижно она лежала, — но услышал тихое дыхание и выдохнул...

Есть место одно заветное на земле Русской — спрятанное от чужих глаз, будто самим лешим укрытое. Там родник ключевой бьёт из-под древнего камня, и вода в нём ледяная, прозрачная до дна, словно слёзы русалки. Старики в деревне шептались: кто из ручья напьётся да умоется — исцелится от недугов, жить будет долго и без хлопот. А ещё говорили, что загаданное у родника желание сбывается — но не всякому, не просто так. Слова в старой тетради пропавшего историка почти выцвели, бумага пожелтела и крошилась по краям, будто само время её пожирало...

Той ночью обеим девушкам приснился кошмар, в котором Болотница завела их в болото и утопила. Сон был до ужаса реалистичным: Настя и Карина брели по щиколотку в ледяной жиже, а вокруг колыхался густой, молочный туман. Из него то и дело высовывались скрюченные корни, похожие на пальцы утопленников, и хватали их за полы одежды. Где‑то рядом раздавался тихий, булькающий смех, от которого стыла кровь. Болотница шла впереди — высокая, сгорбленная фигура, облепленная тиной и водорослями; её лицо то появлялось в просвете тумана, то исчезало, а глаза светились тусклым болотным огоньком...

Как часто человек мечтает? Особенно став взрослым — загруженным проблемами, долгами и ипотеками. Почти никогда. А если бы вам дали предмет, который исполняет все мечты — абсолютно все, — но с маленьким, едва заметным условием? Это условие было прописано в пожелтевшей записке, которую Марина нашла внутри старой коробки. «Исполнение любого желания в обмен на беду. Ваше желание — и чья-то трагедия. Неважно, кто станет жертвой: ваша мать, ребёнок или человек, которого вы никогда не видели. Выбор труден, но он должен быть сделан...

Тик-так… Тик-так… Древний механизм, словно живое существо, отсчитывал мгновения — последние мгновения жизни мужчины. Его лицо избороздили глубокие морщины, на вид ему было лет семьдесят, но на самом деле не исполнилось и сорока. Время над ним издевалось, пожирало его изнутри, и он давно смирился. Он просто лежал и смотрел в тёмное, беззвёздное небо, в котором не было ни проблеска надежды. Рядом полыхало здание, ставшее ему домом в последние месяцы, — пламя взмывало к небу, будто стремилось дотянуться до невидимых богов...

Нина всё чаще видела бабушку. Та возникала в углах комнат, будто сгусток мрака, обретающий форму: седая коса, тёмный платок, глаза — две чёрные ямы. Иногда вместо бабушки за дверью слышался голос матери: «Дочка, пусти меня домой. Здесь холодно и темно…» — и Нина, застыв посреди комнаты, понимала, что мать умерла много лет назад, но её рука сама тянулась к замку, словно чужая. Она почти перестала спать. Веки наливались свинцом, но стоило ей задремать, как её дёргало обратно в реальность от шороха за спиной или от ощущения ледяного дыхания на шее...

Свет уличных фонарей проникал сквозь неплотные шторы, оставляя на полу причудливые тени, будто чернильные кляксы, которые медленно расползались по половицам. Тишина давила на уши так, что в ней слышался едва уловимый, но от этого ещё более пугающий шорох — словно кто‑то водил ногтем по стеклу где‑то совсем рядом. На кухне монотонно капал кран: «Кап… кап…» — каждый удар капли звучал как отсчет последних секунд. Воздух был густым и липким, будто его можно было разрезать ножом; запах мокрой земли и гнилых цветов обволакивал всё вокруг, пробираясь в лёгкие и оседая в горле тошнотворным привкусом...

Уже в машине, пока Анфиса рассматривала кулон, Лачи тихо сказала Галине: — Ты ведь не просто подруга, верно? Галина побледнела: — О чём ты? — Твоя кожа. Язвы, которые не заживали десять лет. Ты говорила, что мазь помогла, но дело не в моей в мази. Ты заключила сделку. С кем‑то из тех, кто за гранью. Анфиса замерла, переводя взгляд с одной на другую: — Галя? Что она имеет в виду? Галина опустила голову, её плечи слегка задрожали. — Я согласилась помочь Марии, когда появились язвы, — тихо произнесла она...