Подвал Виктора

Тишина, наступившая после ночного происшествия, давила и гудела в висках. Я не спал до самого рассвета, прижавшись спиной к стене и сжимая кухонный нож потных и дрожащих ладонях. Вот только утро не принесло облегчения. Оно лишь окрасило мою баррикаду из стульев у входной двери в красный, болезненный свет, подчеркивая абсурдность и беспомощность моего «противостояния». Однако днём я пытался что-нибудь предпринять. Действовать – последнее, что оставалось, чтобы не сойти с ума. Сначала попытался навестить...

Утро не принесло облегчения. Точно продолжение кошмара – только в серых, размытых тонах. Солнце, пробивавшееся сквозь грязное стекло лишь подсвечивало пыль, висевшую в воздухе, как вуаль. Первой моей мыслью, дикой и иррациональной, стало проверить, жив ли мир за стенами квартиры. А второй, уже холодной и цепкой – навестить дядю Мишу, а там, может и его собутыльника. Я вышел на площадку. Тишина. Приглушённая, вязкая, словно её впитали в себя старые стены. Дверь бабы Веры была закрыта. Я приложил ухо – ни звука...

Возвращаться всегда тяжело, но это возвращение было похоже на похороны. Надежды я давно похоронил где-то между второй и третьей рюмкой текилы в баре недалеко от аэропорта. А после прилёта я ввалился в квартиру выжатым, как лимон, который не просто отжали, а ещё и вывернули наизнанку, показав белую, бесполезную и истерзанную изнанку. Две недели в Турции. Солнце, море, тот самый «ол-инклюзив», где за яркой упаковкой «всё включено» скрывается тщательно дозированное счастье, расфасованное по часам. Отпуск должен был зарядить, перезагрузить, дать глоток жизни...

Дорога в Утлое оказалось тем ещё испытанием. Автобус, проржавевший, с запотевшими стеклами, уныло брел через бескрайние леса, а затем и вовсе остановился у покосившегося указателя с едва читаемой надписью «Утлое – 40 км». Дальше на попутном грузовике с лесопилки, водитель которого – угрюмый мужик с лицом, изрезанным морщинами и шрамами, лишь хрипло бросил: «До развилки довезу. Там сам иди». Он не спросил, зачем городской парень топает в мертвую деревню. Здесь не задавали лишних вопросов. От развилки Женя пошел пешком...

Ветер с Невы завывал особым, питерским воем – пронзительным и мокрым, будто хотел не просто сбить с ног, а содрать душу с самых костей, обнажив все потаённые страхи. Женя прижал воротник потертой куртки, подаренной еще в деревне дядей, и ускорил шаг. Город, который пару лет назад казался ему сияющим воплощением мечты – миллионы огней, как россыпи драгоценных камней, возможности на каждом углу, сладкая свобода от давящей деревенской тишины, теперь раскрыл свою изнанку. Он превратился в бесконечный...