Корабль

Эрдман еще долго смотрел ему вслед. -Подумаешь, важная птица!- проворчал он и спрятал документы в карман, заметив при этом, что у него от ярости даже руки дрожат. Вернувшись в Лур, Эрдман зашел в трактир и смущен- но уселся в самом темном углу. Он заказал пол-литра вина и рюмку можжевеловой водки. - я заплачу завтра, у меня при себе нет денег,- объяснил он. Пил он быстро, без всякого удовольствия, и разглядывал кельнершу, которая, широко расставив ноги, сидела на лавке возле печи и с тупым рвением вязала на спицах шерстяную кофточку...

Вскипевшая в нем безысходная ярость алой пеленой застлала ему глаза. «ТВОЯ порядком измученная Лилли»! Она это пишет, только чтобы испортить ему настроение, она отлично знает: ему это будет больно. Однако больше всего он возмутился тем, что она вообще не реагировала на его письмо и притворялась, будто ничего не произошло. Неужто она не хочет понять, что все кончено? Или полагает, что это был всего-навсего истерический припадок? Или же прикидывается простодушной, чтобы облегчить ему возвращение? А еще эта особа, которой, видите ли, надо исчезнуть...

Они без конца говорили о прошедших временах, а в плите потрескивал огонь, и брызги из чайника с шипеньем скакал и по горя- ней плите. А снаружи караулила ночь, караулила, точно айсберг. Мать спрашивала: «А ты помнишь, как ты, когда еще отец был жив.» И он отвечал: «О да, это было чудесно.» Знакомое, как вдоль и поперек исхоженный ландшaфт, как все пережитое, лежало перед ними прошлое, и они рассказывали друг другу долгие истории. Времени брака они в этих разговорах никогда не касались, это время замалчивалось, оно было как узкая пропасть между...

Затем вновь бесцельно бродил по лесу, продирался сквозь серые непроходимые заросли, где тропинки терялись в обомшелом мраке и запах тлена, точно сетью, опутывал все чувства и ощущения. С хрустом ломались сухие ветки и царапали ему руки, паутина липла к лицу и волосам, ржаво-коричневый, иссохший папоротник шелестел v его колен. Неужели он напал на свой собственный след? Все глубже и глубже спускался он к истокам своих чувств, в глубь непроглядной, как ночная мгла, земли, где, казалось, и коренится его жизнь...

Скованный страхом, он стал подниматься по стертым ступень-кам, и все казалось ему переменившимся, чужим, как будто он давным-давно здесь не был. В бельэтаже он встретил привратницу. Она взглянула на него, как на ни- щего, будто не желая узнавать, и вошла к себе в привратницкую. Задыхаясь, он поднимался дальше. Сердце выбивало барабанную дробь. На второй площадке стоял на стремянке слесарь, который паяльной лампой пытался за- паять трубу, торчащую в стене. Сверху бегом спускалась маленькая девочка в сапогах и со школьным ранцем за плечами...