Неугомонный писатель

Казалось, что Патриция-Сольвейг не столько растерянна, погружена в раздумье, сколько исчерпана усталостью, душевной и физической, а ее глаза смотрели на меня как на единственный огонек во вселенском мраке, который вот-вот погаснет, и тогда воцарится кромешная тьма. — Вот видите, что это за РАВНОДЕНСТВИЕ. — Равноденствие невеселое. И все-таки это еще не вся история. — Разумеется, не вся. Это лишь ее начало. — А продолжение? — Конец вряд ли будет счастливым. — Вы говорите так, словно вам не очень-то...

Я понял, что Патриция-Сольвейг боится остаться дома одна. Когда на круглом столике появилось все требуемое и кое-что еще, девушка, бросив мне красноречивый взгляд, ушла. Патриция-Сольвейг сказала: — Модеста чрезвычайно уважает вас и ваши сочинения. — Вашего имени я не угадал, зато не ошибся в дочкином, хоть она и молода. Думаю, что это хороший знак. — Из-за вас она готова любого вызвать на дуэль. — И мне она нравится, — скромная, умница и, главное, не кривляка. — Хватит. Матери тоже не защищены от ревности...

Дверь открыла та же самая золотоволосая, и я впервые заметил на ее груди золотой крестик. Растерялся и вместо приветствия спросил прямо: — Не помешаю? — Она лежит, но все равно заходите. — А Джюгас? — На страже. — И мне... ни-че-го?.. — Он знаток души человека. — А у меня душа навсегда лохматая. — Вы, кажется, всегда склонны недооценивать себя. — Нет, я только теряюсь, когда люди хорошо ко мне относятся. Особенно женщины. — Ну, заходите же, заходите. И действительно, она лежала в постели, обмотав...

У ресторана «Дайнава» меня остановил как следует поднабравшийся приятель-поэт, с которым когда-то в университете мы мечтали повести все человечество в обетованную страну красоты, добра и правды. На свою беду я прямо на него напоролся. Он отнял от губ гармонику, которую я ему когда-то по своей близорукости презентовал и с которой он никогда не расставался, и манерно, почти издевательски взревел: — Чё стоишь, качаясь, тонкая рябина?!.. — Разве по моей физиономии что-нибудь видно? — оправившись от неожиданности, я героически попытался попасть ему в тон...

Сольвейг-Патриция начала тихо, как-то нервно или даже злобно смеяться, и ее прекрасное лицо, совсем еще молодое, вдруг на много лет постарело. Она поймала мой взгляд, перестала смеяться, и ее глаза красноречиво сузились, словно ей на ум пришла трудная, пагубная мысль или представилась соблазнительная, но опасная картина. — Погладьте мою щеку, — ни с того ни с сего попросила она тихо и совсем серьезно. Я неуклюже заерзал. — Господи, какой вы еще... плотский! — воскликнула она почти с ненавистью и энергично встала...