Творец книг

Но вместе с тем я ощущал себя почти легковесом, когда мимо галунного швейцара с лицом номенклатурного работника среднего ранга входил под своды гостиницы «Россия», гудевшей нерусской речью от прохладных полов мраморной крошки до верхнего бара, туго набитого импортными склянками. Моложавая барменша в седом парике улыбнулась мне милостиво: - С приездом! Вам?.. - Что угодно, но тройную порцию льда! Не скупитесь для северян... - Для наших друзей мы ничего не жалеем! Стакан быстро запотевал, но опростал я его еще быстрее...

- Верь, верь, Лэвыту! Гыч-гыч, правда то! — Старые псовки трясут головами, не отпускают мамушку, туже стягивают ременное путо на ее заголившихся ногах. Страх плещется в молодых глазах, пресекается горестный крик — тянется шаман к девчонке-двойняшке, чтоб не дать подняться ее ресницам вполщеки. - Гей, Лэвыт! Погоди! Мой смех как зов быка, когда тот трубит в брачные уши важенок. Запрокинув лицо, глядит на меня мать, и в ее глазах тает страх, проходит, как проходят река ото льда. - А и Куйкынняковы дети не померли голодом-та,— говорю я, тойон Кичгилхот...

Лоснится кососкулое лицо, темны от рожденья немытые руки, но глаза за припухшими веками — острей обсидианового клинка, блестче оледенелой вершины Панчайян, издалека видной над низкой — тундрой. Безглазая маска шамана, без всегдашних колтушки и бубна порожние руки, но не праздны, и мамушке не отвести их истошными воплями, — Гей, Лэвыт! Зову я, тойон. — Погоди. В тиши вызванивает к теплу, высоко-высоко переливается жаворонок. Запаленно дышит молодая мать, стараясь выпростать ноги из ременной петли, затянутой повитухами, и прячет лицо, по-птичьи завертывая голову под сломленное крыло руки...

— Ну, Лёху хлебом не корми, дай только что-нибудь ни на что не похожее, непонятное. Аномальное, в общем! - Ненормальное? — уточнила Мария Кичгилхот. - Ну вот! Ну зачем же так грубо!—нарочито пожурил ее Андрей Гилёв, косясь на меня. — Просто он хорошо сохранился, наш - Лог! Это — детскость, ребячество...— И вздохнул с напускной серьезностью, деланно сокрушаясь: — Зачем, не пойму, ты на все напускаешь таинственность?.. - Но ах, как подхватила нас, как пошла, понеслась машина, едва я забрался в кабину!...

- Каменный век! —сказал Андрей Гилёв. — Такую заваль просто стыдно держать. Я тебя понимаю. - Ой ли? — отозвался я. А пленка млела: «Мне б забыть, не вспоминать этот день, этот час, мне бы бояться никогда не встречать милых глаз, но опять весенний ве...» Я нажал «стоп». Зачем? — Мария Кичгилхот стояла среди комнаты, прогнувшись назад. Рука незримого партнера поддерживала ее за талию. — Зачем, Лог? Пусть бы пела! - Кошмар! — Андрей Гилёв засмеялся, любуясь женой.— Бред какой-то! - Пленка тебе не поверит, — сказал я...