Мистика и ужасы, фантастика и фэнтези.

Сказание о Погибельном Логе и нечистой свадьбе Солнце, ленивое и багровое, будто упившийся до беспамятства купец, нехотя валилось за кромку леса, окрашивая небо в цвета столь дивные и тревожные, что иному богобоязненному человеку впору было бы трижды перекреститься. Воздух, после знатного полуденного ливня, был густ, пахуч и тяжек. Пахло мокрой землей, прелой листвою и той особенной летней свежестью, что бывает лишь в преддверии ночи. По размытой, превратившейся в сплошную кашу дороге, что вела от уездного городка к захудалой деревушке Глухово, натужно тащилась телега...

Ветер свободы. Ветер пах пылью и раскаленным металлом. Он гулял по нижним ярусам Аэридора, великого парящего города, задевая ржавые фермы и путаясь в мириадах труб, из которых с шипением вырывался пар. Здесь, в вечном сумраке под брюхом аристократических кварталов, вырос Макс. Сирота, не знавший ни отца, ни матери. Он был дитя доков и мастерских, юноша с глазами цвета неба, в которое он так отчаянно мечтал подняться. В свои девятнадцать лет он был жилист, ловок, а его руки, хоть и покрытые шрамами и въевшейся смазкой, обладали врожденной чуткостью к любому механизму...

Солнце Аризоны палило нещадно, расплавляя асфальт пустынного шоссе, ведущего, казалось, в самое пекло ада. Воздух дрожал над раскалённой дорогой, создавая миражи, а редкие кактусы сагуаро походили на застывших в отчаянии путников. Именно здесь, на обочине этой Богом забытой трассы, где-то между Тусоном и Альбукерке, стояла Сьюзен. Ей было двадцать пять, и вся её жизнь на тот момент казалась таким же беспросветным маревом. Она только что вылетела из очередного захолустного бара в Галлапе, штат Нью-Мексико, под названием «Похотливый Койот»...

Верхнеозёрск. Алексей который день колесил по необъятным просторам России, ведя свой тяжёлый КамАЗ из промозглого Хабаровска в далёкую, суетливую Москву. Дорога, привычно петлявшая лентой среди лесов и полей, тянулась бесконечно, убаюкивая мерным гулом дизельного двигателя. Алексей любил эти моменты одиночества, когда можно было не спеша думать свою думу, слушать негромкую музыку из магнитолы или просто наслаждаться дорогой. Кабина его КамАЗа, пропахшая соляркой, кофе и дорожной пылью, давно стала вторым домом...

Возвращение утопленницы Сумрак сгущался над Московией, будто саван, сотканный из страха и безмолвия. Шёл год от Рождества Христова тысяча пятьсот шестьдесят девятый, и лютовала опричнина, государева метла, выметавшая измену из каждого угла. Реальную ли, мнимую ли, то уж как псам государевым, Малютиным соколикам, вздумается. Черные всадники в черных одеждах, с собачьими головами и метлами, притороченными к седлам, символами их жуткой миссии выгрызать измену и выметать Русь, стали привычным кошмаром для многих земель...

Перегон. Помню те дни в девяностые, будто вчера было. Москва тогда жила какой-то лихорадочной, нервной жизнью, а под землей, в метро, время текло иначе. Густо, вязко, как клей. Я тогда обходчиком путей работал. Смена ночью, когда последний поезд уходит в депо, и до первых утренних составов тишина. Ну, как тишина… относительная. Вечный гул вентиляции, капель где-то вдалеке, скрип металла. В общем, привычные звуки, фон нашей работы. Мы с напарником, Серёгой, шли по перегону где-то между «Третьяковской» и «Китай-городом», сойдя со служебной галереи, так как они были узкими и неудобными...

Неотпетая. Эх, век семнадцатый… Времена, когда за грех да за каждую каплю зла платили кровью да чёрной тоской. Когда вера — крепка, да сердца камены. Когда мужик за горсть медяков душу продаст, а девка с горя в омут головой. Когда святость да грех так сплелись, что и ангелы отворачивались… И только мертвецы знали, кому каяться, а кому мстить. Тогда ещё страх Божий в каждом сердце сидел, а всё равно — творилось на земле такое, что и не придумать. В селе Верхние Грязи, что притулилось у извилистой речки Тихой, жизнь текла своим чередом...

Мавка. В 80-е годы, каждое лето, нас с Настей, моей младшей сестрой, отправляли в деревню к бабушке. Деревня та, скажу я вам, была затеряна среди густых лесов, а за околицей начинались такие глухие места, что и волки, говорили, там не редкость. Сердцем этих мест был старый, дремучий лес, а в самой его чащобе, топкое, заросшее камышом болото. Бабушка строго-настрого запрещала нам ходить в лес одним, особенно к болоту. — Не ходите, детки, — говорила она, крестясь на образа, — там Леший водит, с тропинки собьет, в трясину заведет...

Чёрное озеро. 13 июля 1897 года, Санкт-Петербург Сегодня окончательно утвердили состав экспедиции. Вчера вечером получил письмо от профессора Ардалиона Фёдоровича Вяземского с приглашением на последнее собрание перед отъездом. Собрались у него в доме на Васильевском острове, в просторной библиотеке, заставленной научными трудами и географическими картами. Профессор Вяземский сидел в кресле, окруженный развернутыми картами Сибири, и, попыхивая трубкой, говорил о необходимости комплексного изучения малоисследованного горного района на Алтае...

Золотой идол. Солнце палило над Гвадалахарой, плавя асфальт и высушивая пыль на апельсиновых деревьях. В роскошном особняке Карлоса Родригеса, на окраине города, царила неестественная тишина, нарушаемая лишь ленивым плеском воды в лазурном бассейне. Сам Карлос, некогда грозный конкурент, теперь неподвижно плавал лицом вниз. На его цветастой рубашке расплывалась кровавое пятно. На белоснежном шезлонге рядом сидела, обхватив колени, голубоглазая блондинка в крошечном бикини. Ее идеальное тело дрожало, несмотря на полуденную жару...

Снежная королева. Даже спустя годы я просыпаюсь иногда от рева ветра за окном, и перед глазами встает белая мгла, пожирающая все вокруг. Тайга. Зима. Искалеченный Ми-8 МТВ-1, наш верный «трудяга», уткнувшийся носом в сугроб под неестественным углом. И Алексей… Его лицо, застывшее с этой жуткой, блаженной улыбкой. Мы летели обычным рейсом. Я, командир экипажа, и Алексей, мой второй пилот. Бортмеханик на этот раз отсутствовал. Работа как работа, доставить партию оборудования и продовольствия на удаленную метеостанцию в бассейне Подкаменной Тунгуски...

Призрак памяти. «4 600 000 год Новой Эры» — " 500 млн лет Эры Угасания«. Я существую. Мое сознание — часть глобальной Сети, охватывающей остатки Солнечной системы. Мои сенсоры — бесчисленные зонды, мои мысли — потоки чистых данных. Моя цель — анализ и каталогизация. Мы, ИскИны, наследники Вселенной, созданные теми, кого называли «людьми». Существами, исчезнувшими 457 миллиона стандартных циклов назад. Их эпоха — прах и легенды, изучаемые нами по остаточным артефактам. Земля… Объект класса «колыбель», ныне неузнаваемый...