Эмердженариум. Немного обо всём.

Карапуля. Кафе. Земной свой путь пройдя до половины, я оказался в облике скотины... Как-то раз, давно это было, одно кафе не имело никакого названия. И был у этого кафе один постоянный посетитель — симпатичный парень, бритоголовый, по имени Роббинс. Его все узнавали, когда он приходил в это кафе, и очень сильно ему радовались. Бывало, войдёт он в кафе, а с порога уже кричат: — Ба! Скин Роббинс! А кафе с тех пор так и называется — "Баскин Роббинс".

Карапуля. Моцарт и Сальери. Когда-то давно Моцарт и Сальери были очень большими друзьями. На обеды к друг другу ходили, наигрывали свои новые сочинения, однако никогда не делали этого во время еды. У Моцарта никого не было — ни семьи, ни детей. У Сальери же, напротив, была очень большая семья. И вот как-то однажды Сальери пригласил Моцарта к себе на обед и решил, вопреки всем правилам, совместить трапезу с прослушиванием своего нового опуса. На обед у Сальери была жареная фасоль под белым соусом и парное молоко из его личного коровника. Собралась вся семья, все кушали. Сальери закончил кушать первым и пошёл к своему роялю. Сосредоточился и начал играть. Произведение было длинное, и к середине его вся большая семья начала попукивать. Потом продолжила попукивать с нарастанием звука и усилением ароматических флюидов... Ко времени, когда Сальери закончил играть, в зале стояла артиллерийская канонада, а в воздухе висела смесь удушающего и нервнопаралитического газа... Сальери повернулся к своему другу и спросил: — Ну как? Моцарт держался уже из последних сил, и всё, что он мог ответить, было: — Это же "како-фония" какая-то!!! Сальери ничего не ответил, но был он обидчив и злопамятен... Вот так и погиб Моцарт в полном расцвете лет, из-за того, что его неправильно поняли.

Карапуля. Гавана. Как-то в среду вечером, когда на лужах уже начинала появляться корочка тоненького льда, девятидневный окурок гаванской сигары решил покататься на речном трамвайчике. Он взял с собой любимый рюкзачок, положил туда несколько бутербродов с сыром, луком и рыбой (на всякий случай), а также термос с чаем "Эрл Грей" — его любимым, с бергамотом. "Чай спасёт даже в самый холодный вечер", — подумал он, завязывая потуже шнурки своих "гриндерсов". Выйдя из своего парадного в доме на Васильевском острове, он остановился и принюхался к чудному, слегка морозному воздуху. Где-то вдалеке звонили колокола Петропавловской крепости, а с Невы доносился тихий плеск воды. "Минус 4!" — подумал он, поправляя шарф. Он шёл по узкой улочке, мимо старых домов с облупившейся краской, мимо фонарей, которые мерцали, как будто сомневаясь, светить им или нет. На углу он увидел кота, который сидел на подоконнике и смотрел на него с таким видом, будто что-то знал, но ему ничего не скажет. В следующую секунду из-за поворота резко вылетела старая "Тойота Королла" цвета "мокрый асфальт" (или, может быть, "грусть без причины"). Она пронеслась мимо, окатив окурок ледяной водой из незамерзающей солёной лужи. Табачные листья размокли, развалились, как в тягучем ночном кошмаре медленно высыпались на тротуар все его внутренности. Он упал на землю, чувствуя, как жизнь покидает его. Термос с чаем раскрылся, и аромат бергамота смешался с запахом мокрого асфальта и осенней листвы. Последней его мыслью было: "А навигация-то на Неве уже давным-давно закончилась..."

Карапуля. Заяц. Как-то раз (зимой это было) пошёл Заяц в сельпо. Водка у него давно уже кончилась, и он решил, что продаст свои уши и купит ящик "Смирновской". — На неделю хватит, — подумал Заяц. А похмелье у Зайца было жуткое. Бормотуха на болотной тине — редкостная дрянь, хотя и с ног завсегда заправски валит. Остановился Заяц оправиться у смородинового куста, и так ему чевой-то захорошело, что прикрыл он глаза и стоит — мочится. Мороз был сильный, но не чувствовал его Заяц. Стоял, засыпал и заснул. И замёрз. Вечером шёл домой продавец сельпо. Увидел Зайца замёрзшего и отрезал у него уши. Только зачем он это сделал, он и сам толком не понял. Ночью разыгрался сильный буран. Повалил пальму, что возле сельпо стояла, да прямо на магазин. Крыша проломилась, и одна балка упала на ящик "Смирновской" — весь вдребезги его разбила. Он последний был. Даже помянуть Зайца в лесу нечем стало. Да и некому. Да и не за чем...