Немного обо всём

Карапуля. Кафе. Земной свой путь пройдя до половины, я оказался в облике скотины... Как-то раз, давно это было, одно кафе не имело никакого названия. И был у этого кафе один постоянный посетитель — симпатичный парень, бритоголовый, по имени Роббинс. Его все узнавали, когда он приходил в это кафе, и очень сильно ему радовались. Бывало, войдёт он в кафе, а с порога уже кричат: — Ба! Скин Роббинс! А кафе с тех пор так и называется — "Баскин Роббинс".

Карапуля. Моцарт и Сальери. Когда-то давно Моцарт и Сальери были очень большими друзьями. На обеды к друг другу ходили, наигрывали свои новые сочинения, однако никогда не делали этого во время еды. У Моцарта никого не было — ни семьи, ни детей. У Сальери же, напротив, была очень большая семья. И вот как-то однажды Сальери пригласил Моцарта к себе на обед и решил, вопреки всем правилам, совместить трапезу с прослушиванием своего нового опуса. На обед у Сальери была жареная фасоль под белым соусом и парное молоко из его личного коровника. Собралась вся семья, все кушали. Сальери закончил кушать первым и пошёл к своему роялю. Сосредоточился и начал играть. Произведение было длинное, и к середине его вся большая семья начала попукивать. Потом продолжила попукивать с нарастанием звука и усилением ароматических флюидов... Ко времени, когда Сальери закончил играть, в зале стояла артиллерийская канонада, а в воздухе висела смесь удушающего и нервнопаралитического газа... Сальери повернулся к своему другу и спросил: — Ну как? Моцарт держался уже из последних сил, и всё, что он мог ответить, было: — Это же "како-фония" какая-то!!! Сальери ничего не ответил, но был он обидчив и злопамятен... Вот так и погиб Моцарт в полном расцвете лет, из-за того, что его неправильно поняли.

Карапуля. Гавана. Как-то в среду вечером, когда на лужах уже начинала появляться корочка тоненького льда, девятидневный окурок гаванской сигары решил покататься на речном трамвайчике. Он взял с собой любимый рюкзачок, положил туда несколько бутербродов с сыром, луком и рыбой (на всякий случай), а также термос с чаем "Эрл Грей" — его любимым, с бергамотом. "Чай спасёт даже в самый холодный вечер", — подумал он, завязывая потуже шнурки своих "гриндерсов". Выйдя из своего парадного в доме на Васильевском острове, он остановился и принюхался к чудному, слегка морозному воздуху. Где-то вдалеке звонили колокола Петропавловской крепости, а с Невы доносился тихий плеск воды. "Минус 4!" — подумал он, поправляя шарф. Он шёл по узкой улочке, мимо старых домов с облупившейся краской, мимо фонарей, которые мерцали, как будто сомневаясь, светить им или нет. На углу он увидел кота, который сидел на подоконнике и смотрел на него с таким видом, будто что-то знал, но ему ничего не скажет. В следующую секунду из-за поворота резко вылетела старая "Тойота Королла" цвета "мокрый асфальт" (или, может быть, "грусть без причины"). Она пронеслась мимо, окатив окурок ледяной водой из незамерзающей солёной лужи. Табачные листья размокли, развалились, как в тягучем ночном кошмаре медленно высыпались на тротуар все его внутренности. Он упал на землю, чувствуя, как жизнь покидает его. Термос с чаем раскрылся, и аромат бергамота смешался с запахом мокрого асфальта и осенней листвы. Последней его мыслью было: "А навигация-то на Неве уже давным-давно закончилась..."

Карапуля. Заяц. Как-то раз (зимой это было) пошёл Заяц в сельпо. Водка у него давно уже кончилась, и он решил, что продаст свои уши и купит ящик "Смирновской". — На неделю хватит, — подумал Заяц. А похмелье у Зайца было жуткое. Бормотуха на болотной тине — редкостная дрянь, хотя и с ног завсегда заправски валит. Остановился Заяц оправиться у смородинового куста, и так ему чевой-то захорошело, что прикрыл он глаза и стоит — мочится. Мороз был сильный, но не чувствовал его Заяц. Стоял, засыпал и заснул. И замёрз. Вечером шёл домой продавец сельпо. Увидел Зайца замёрзшего и отрезал у него уши. Только зачем он это сделал, он и сам толком не понял. Ночью разыгрался сильный буран. Повалил пальму, что возле сельпо стояла, да прямо на магазин. Крыша проломилась, и одна балка упала на ящик "Смирновской" — весь вдребезги его разбила. Он последний был. Даже помянуть Зайца в лесу нечем стало. Да и некому. Да и не за чем...

Карапуля. Рассказ про плохое влияние. Жили-были два друга. Каждый по отдельности был просто образцом добродетели: и добры, и веселы, и работящи. Один, допустим, мог целый день копать огород, помогать бабушкам переходить дорогу и даже подкармливать бездомных ежей. Другой — писал стихи, чинил заборы и учил белок играть в шахматы. Но всё это было только тогда, когда они были порознь. А как только они встречались, начиналось нечто невообразимое. Они начинали влиять друг на друга. И не просто влиять, а влиять так, что окружающие разводили руками и говорили: "Ну, эти опять за своё!" Иногда их влияние было просто мерзким. Например, они могли сесть на лавочку и начать соревноваться, кто громче чавкает, жуя бутерброд. Или часами спорить, почему трава зелёная, а небо синее, причём оба были абсолютно уверены, что знают правильный ответ, но никак не могли его сформулировать. А иногда их влияние становилось просто ужасным. Однажды они решили, что будут общаться только с помощью звуков, похожих на крики инопланетян. Весь день они ходили по лесу, пугая зверей и птиц, а к вечеру сами перестали понимать, о чём вообще говорят. Бывало, они садились друг напротив друга, смотрели в глаза и начинали влиять. Это могло длиться часами. Иногда до 23:15, а иногда и до двух ночи. Они влияли так сильно, что к концу вечера оба чувствовали себя совершенно опустошёнными. — Ну всё, хватит, — говорил один, еле волоча ноги. — Да, больше не могу, — соглашался другой. — Никогда с тобой вместе влиять не буду. Но проходило пару дней, и они снова встречались. И снова начинали влиять. Однажды их спросили: — Почему вы так делаете? Ведь вы же такие хорошие по отдельности! Друзья задумались. — Не знаем, — честно ответили они. — Наверное, это просто магия дружбы. И с тех пор их стали называть "Мастера Влияния".

Карапуля. Профсоюз зверей. В одном лесу, где деревья росли вверх ногами, а реки текли в сторону гор, звери решили, что с них хватит. Хватит несправедливости, хватит хаоса, хватит того, что медведь спит всю зиму, а зайцы пашут без выходных. И вот однажды утром, когда солнце встало с запада, они собрались на поляне для важного дела — организовать профсоюз. Первым слово взял ёж. Он был известен своей колючестью не только внешне, но и в вопросах справедливости. — Товарищи! — воскликнул он, тыкая иголкой в воздух. — Мы должны объединиться! Почему волки всегда едят первыми, а мы, насекомоядные и травоядные, только потом? Это дискриминация! — Ага! — подхватил заяц, нервно подёргивая ухом. — И почему я должен бегать от всех, кто больше меня? У меня же права есть! Волк, который до этого мирно дремал под деревом, поднял голову и зевнул. — Ну, вы тут разошлись, — проворчал он. — А кто тогда будет охотиться? Вы, что ли, ёжики? — Может, и мы! — гордо ответил ёж. — А вы попробуйте жуков поесть. Вон я как-то живу! Тут вмешался медведь, который до этого молчал, потому что был слишком занят мечтами о мёде. — Давайте выберем председателя, — предложил он. — Кто будет главным, тот и решит, кто что ест. — Я! — сразу закричал заяц. — Нет, я! — зарычал волк. — А может, я? — пробурчал медведь. — А почему не я? — вдруг сказала сова, которая до этого сидела на дереве и делала вид, что её это не касается. Спор разгорелся нешуточный. Звери кричали, рычали, топали копытами и лапами. Ёж даже свернулся в клубок от возмущения. В конце концов, медведь предложил: — Давайте проголосуем! Кто за то, чтобы все ели то, что раньше не ели, поднимите лапу! И тут произошло неожиданное. Все звери, включая волков и медведей, подняли лапы, копыта и крылья. Даже заяц, который всегда боялся всего нового, решил рискнуть. С тех пор в лесу началась новая жизнь. Волки копались в земле в поисках жуков и жаловались, что они слишком мелкие. Зайцы пытались охотиться, но постоянно путались в собственных ушах. Медведь, вместо мёда, налегал на муравьёв и ворчал, что они слишком кислые. А ёж, ставший председателем профсоюза, только посмеивался в усы и говорил: — Ну что, товарищи, теперь вы поняли, что у каждого своя работа? И хотя все были недовольны новым рационом, спорить с ёжом никто не решался. Ведь он был не только колючим, но и очень убедительным.

Карапуля. Павлов. Пошёл как-то ёжик Павлов в магазин, прикупить кое-чего. А надо сказать, что Павлов был ёжиком крайне рассеянным. То иголки забудет, то деньги. Вот и в этот раз он вышел из дома с пустыми карманами, даже не заметив этого. В магазине ёжик набрал целую корзину продуктов: шишек, яблок, грибов и бутылку самогона (для друзей, конечно). Но когда пришло время платить, он вдруг осознал, что денег нет. Кассир, серый волк, посмотрел на него с подозрением. — Ну что, Павлов, опять без денег? — зарычал он. — Может, дашь на лапу, а я тебя отпущу? — Не-не, — ответил ёжик, — я принципиальный. Волк обиделся и вызвал лесную охрану. Так Павлов оказался в КПЗ, где его посадили в камеру с дикобразом, который всю ночь рассказывал, как он в молодости был звездой рок-н-ролла. А тем временем дома у Павлова творилось нечто невообразимое. Его обкуренные друзья — енот, барсук и пара зайцев — сидели на диване и ждали, когда ёжик вернётся с едой. Но еды всё не было, а голод становился невыносимым. — Чё, пацаны, — сказал енот, — может, мебель начнём есть? — А чё, — поддержал барсук, — диван-то выглядит аппетитно. И они начали. Сначала съели ножки у стола, потом перешли на диван. Зайцы, правда, поперхнулись древесиной и скоропостижно скончались. Барсук и енот доели шкаф, но и их настигла та же участь. Когда Павлова наконец выпустили (после того как серые поняли, что с него взять нечего), он вернулся домой и застыл в ужасе. Вся мебель была съедена, а на полу лежали трупы его друзей. Но это было ещё не всё. Серые волки, решив, что Павлов может быть опасным преступником, устроили у него дома обыск. Они искали шишки, яблоки, оружие и боеприпасы, но вместо этого нашли горы трупов: тенреков, ехидн, ёжиков и даже дикобразов. Оказалось, Павлов был тайным коллекционером редких животных. Испугавшись такого зрелища, волки молча развернулись и ушли, оставив ёжика в покое. Павлов вздохнул, сел на остатки дивана и сказал: — Ну что ж, хоть мебель теперь не жалко. С тех пор ёжик Павлов стал местной легендой. А его дом превратился в музей, куда звери ходили экскурсиями, чтобы посмотреть на "тот самый диван".