Твоя последняя система

Леха нашел на улице пакетик. Открыл его – а там – Сибирь. Прямо по крошащимся в осени, расползающимися по зиме, улетающими по весне, умирающими летом, - краям ползли отблески старообрядческих храмов, Аввакум на странном змее-самолете сокрушенно разводил руками и падал вниз, и падал ниц, некий странный купец из Рябинового Погоста, где недалеко от Вычегды, а значит и до тебя. И удивительная игрушка-катушка, на обрубках любви, перемещалась силой колокольчиков, цепляясь за вереск чужой страны. И такой близкой пойми. И шел краю пропасти некий старец, где-то пули, настигал его снег, исчезнувшая часовенка в лесу и мои шаги на могиле услышь...

На смятой бумажке, в отблесках погибающих луж, лежа… я прочитал эти буквы. Корявой рукой, выведенные, в изгибах лун, мои глаза видели их, почти стертые, стирающие остатки жизни. Моей. В этом феврале. Потом я видел… Нет. Руки, отваливающиеся их куски, тянули меня… И погибающие лужи заливала кровь. Как много серебра в смерти снегов. Так и остались они в моей памяти «46» и «44». Я так и не понял, кто назвал их так. Кто дал бумажку… Наверное, чтобы они бросили ее тому, кто в ней так нуждался, кто так нуждался в них. Возможно, он, называя их так, не был чужд в тот момент иронии и сарказма. Облетающий лист, также ироничен и саркастичен, видя надежду в твоих глазах...

«Нас повели прощаться с Николаем Первым  в Петропавловскую крепость, мы стояли шпалерами на Дворцовом мосту. На гробе была казацкая шашка. За гробом первый и отдельно от нас шел новый Император Александр Второй в атаманском мундире гвардии казачьего полка. Лицо и фигура были замечательно красивы». Иван был бедный, просто офигеть. Просто офигеть. Даже на любимые книги  - фантастику и  детективы, денег не хватало. Вот и приходилось ему брать, что подешевле. Недавно он прикупил на распродаже томик воспоминаний князя Мещерского и сейчас, лежа на диване, читал, иногда отщипывая кусочки от половинки батона...

Иногда мне кажется, что написание историй,  это в своем роде оргазм, растянутый во времени. Его можно ускорить или замедлить. Главное не прекращать. Иначе будет болеть душа, как при прерванном сексе яйца. Поэтому эту историю я все равно допишу. И если дождь, протекающий сквозь дырявую крышу, зальет компьютер  в моем домике у круглого озера, то я возьму бумагу и ручку. А если те, с кладбища, меня все же найдут, то я просто прошепчу про себя последнюю фразу. В настоящей истории, не придуманной, она известна с самого начала. Вот она: «И желтые хризантемы в ее руках стирают все печали своим золотым светом »...

Миша Зильберович шел по улице и вдыхал холодный воздух поздней осени. Ветер шелестел листвой, а новый липовый протез, заменявший левую ногу, издавал короткие «скрип-скрип». «Прямо как реминисценция Саши Соколова», - промелькнула мысль.  Это было последнее, что он успел подумать, перед тем как поскользнулся на замерзшей луже и ударился головой об слегка присыпанный первым снежком темно-серый асфальт… …Год назад, когда у Миши умерла жена, он запил. Сильно и психоделически. Глушил из граненых стаканов водку, закусывал маринованными кошерными корнишонами, слушал «Семь Сорок» и «Все идет по плану»...