Твоя последняя система

На смятой бумажке, в отблесках погибающих луж, лежа… я прочитал эти буквы. Корявой рукой, выведенные, в изгибах лун, мои глаза видели их, почти стертые, стирающие остатки жизни. Моей. В этом феврале. Потом я видел… Нет. Руки, отваливающиеся их куски, тянули меня… И погибающие лужи заливала кровь. Как много серебра в смерти снегов. Так и остались они в моей памяти «46» и «44». Я так и не понял, кто назвал их так. Кто дал бумажку… Наверное, чтобы они бросили ее тому, кто в ней так нуждался, кто так нуждался в них. Возможно, он, называя их так, не был чужд в тот момент иронии и сарказма. Облетающий лист, также ироничен и саркастичен, видя надежду в твоих глазах...

«Нас повели прощаться с Николаем Первым  в Петропавловскую крепость, мы стояли шпалерами на Дворцовом мосту. На гробе была казацкая шашка. За гробом первый и отдельно от нас шел новый Император Александр Второй в атаманском мундире гвардии казачьего полка. Лицо и фигура были замечательно красивы». Иван был бедный, просто офигеть. Просто офигеть. Даже на любимые книги  - фантастику и  детективы, денег не хватало. Вот и приходилось ему брать, что подешевле. Недавно он прикупил на распродаже томик воспоминаний князя Мещерского и сейчас, лежа на диване, читал, иногда отщипывая кусочки от половинки батона...

Иногда мне кажется, что написание историй,  это в своем роде оргазм, растянутый во времени. Его можно ускорить или замедлить. Главное не прекращать. Иначе будет болеть душа, как при прерванном сексе яйца. Поэтому эту историю я все равно допишу. И если дождь, протекающий сквозь дырявую крышу, зальет компьютер  в моем домике у круглого озера, то я возьму бумагу и ручку. А если те, с кладбища, меня все же найдут, то я просто прошепчу про себя последнюю фразу. В настоящей истории, не придуманной, она известна с самого начала. Вот она: «И желтые хризантемы в ее руках стирают все печали своим золотым светом »...

Миша Зильберович шел по улице и вдыхал холодный воздух поздней осени. Ветер шелестел листвой, а новый липовый протез, заменявший левую ногу, издавал короткие «скрип-скрип». «Прямо как реминисценция Саши Соколова», - промелькнула мысль.  Это было последнее, что он успел подумать, перед тем как поскользнулся на замерзшей луже и ударился головой об слегка присыпанный первым снежком темно-серый асфальт… …Год назад, когда у Миши умерла жена, он запил. Сильно и психоделически. Глушил из граненых стаканов водку, закусывал маринованными кошерными корнишонами, слушал «Семь Сорок» и «Все идет по плану»...

Дверцы кухонного шкафчика открываются с легким скрипом и обдают запахом лаврового листа и пустоты. Последний пакет супа сварен вчера вечером и доеден сегодня утром. Под шум машин, под шум ветра за окном, под отражение тридцатилетней женщины в зеркале. Меня уволили с работы в июне. Сейчас январь. Кем я только не работала за эти месяцы - уборщицей, посудомойкой, расклейщицей листовок. А где еще трудиться журналистке, оказавшейся без работы небольшом городке, где всего две еле сводящие концы с концами газеты и не умеющей ничего, кроме как писать. Денег хватало только на оплату квартиры, телефона и самую скромную еду...