Ernest Lebediev

Пупок, боль, мошеничество, lollipop, корка Мошенническая схема созрела в ее светлой голове пару дней назад. Волосы были перекрашены, ресницы нарощены, ногти сделаны, вишенкой на торте должен был стать проколотый пупок. Боль не пугала, так как ради этого плана она готова была терпеть. В комнате уже несколько дней был беспорядок, вещи вывалены из шкафа и разбросаны, а корки от грейпфрута выкинуты в стеклянную вазу. “Пускай думают, что это было ограбление. Ограбление с похищением.” - думала она...

Пиночет, яйца, копченый, трицепс, развитие С минуты на минуту должен был раздастся звонок. Дым от сигареты следователя поднимался вверх к лампе на столе. Развитие ситуации было однообразным. Следователь знал точно когда позвонят, так как сам держал телефон в руке. Конец провода кончался там, где начинался конец лица, подлежащего перевоспитанию. Если перевоспитание не помогало, то помогал авиационный керосин и вертолеты - концы в Тихом океане было тяжело найти. Аугусто Пиночет знал, что противников режима нужно устранять, ломать, перевоспитывать...

Баклажан; вонючка; гордость; фраза; крушение Чен Сюэфей крутил педали своего трёхколёсного, грузового велосипеда. Сзади, в грузовой части, он вез свое маленькое дело, свою большую гордость. Чен Сюйфей уже много лет делал печёные баклажаны. Каждый день ближе к вечеру он приготавливал соус который крушил всё на своем пути, проходил сквозь язык до самых пят и ещ через минуту разливался горечью и острой по всему телу, грузил в велосипед десятка два блестящих, черных баклажана, мангал с углями, вешал старенькое радио себе на шею и ехал к западным воротам...

Полотняное; великое; варит; поэтому; спрашивают; Оставила мне бабка в наследство целых два метра полотняной ткани из льна. Зачем? Никто не знает. Крутилось что-то в голове великое, из произведений Толстого, а именно что-то про женские ноги и полотняные чулки на них, но это не делало ситуацию лучше. Нет, правда, оставила бы лучше квартиру. Лучше, конечно, в центре Парижа, но вариант с Москвой бы тоже подошел. Жаль что бабка не была ни дворянкой в изгнании, ни партийной номенклатурой, правда хорошо варила кисель...

Собственный; такси; бонус; аккордеон; мурашки. Владимир и такси были неразлучны уже много-много лет. Нет, он ни разу не был пассажиром, он всегда был шофером. Даже когда он просто ходил по улице, то в уме он все равно переключал передачи когда ускорялся или выжимал сцепление и переходил на низшие когда замедлялся. Такие своеобразные бонусы профессии сопровождали его повсюду. Хотя, больше чем свою машину, Владимир любил пассажиров. Иногда он сам с ними заговаривал, иногда молчал, иногда пассажиры сами с ним о чем-то говорили. Все они были очень разные, но в то же время и больно похожи. Однажды знойным, летним вечером к нему в машину сел мужик с натуральным аккордеоном...

К тому времени шел седьмой год моего пребывания в Китае. Мне порядком надоел привычный уклад жизни, привычное место, как, наверное, и сам Китай. Я домосед, большую часть времени мне все-таки не скучно одному, но иногда все же уныло. К концу моей учебы в универе мне подвернулся шанс выбраться из этой рутины, коим я не преминул воспользоваться. С утра самолет приземлился в Шанхае. «Наконец» - подумал я. Я был рад, я был бодр, у меня было ощущение осторожного оптимизма. Собственно, наиважнейшей целью...

Пролежал целый день под одеялом. Не знаю зачем, да и если узнаю, то лучше не станет наверное. Не то чтобы это было плохо, но ощущается как что-то плохое. Кровать и одеяло — это уютно, а еще тепло. Вроде с одной стороны все чудесно, с другой — чувствуешь себя ленивой попой. А вчера немного выпил, а еще и по-английски поговорил. Ну не то чтобы я до этого не говорил на английском, но это было давно. И кажется, что делал это свободнее, быстрее, словечки и обороты знал, использовал. В этот же раз, вроде помнишь что-то, только язык не может так же извернуться как раньше и сказать. Поэтому ты обиженно,...

Слева и справа стены вымощены плиткой. В конце тоннеля ступеньки ведущие наверх, открытая дверь с ровными чугунными прутьями жмется к стене. Свет стоит у входа под землю, все ни как не может зайти во внутрь. Ноги медленно наступают на ступени, эхо с каждым шагом исчезает в звуках улицы. Снизу видно зеленые кромки деревьев, их голые стволы, а еще выше кирпичная стена дома, над крышей которого нависло голубое небо. Через несколько мгновений черные тоннели, душные станции метро остаются за спиной, впереди...