Drunk Pierro

За что мне полюбился первый фильм – остроумие и ирония, причем в меру и к месту. На мой взгляд именно это стало лицом Неадекватных людей и сделало картину запоминающейся.

Я был невольным свидетелем последнего отрезка его жизни. Каждый день находился рядом. Почему не остановил, если мы были близки? Не знаю. На самом деле пытался – еще тридцатого декабря. Тогда что-то пошло не так, у него нашлись какие-то незавершенные дела, и появилась надежда. Но затем он отключил телефон, лежал, упершись взглядом в потолок, и терпеливо ждал, когда у меня закончатся аргументы. Кто я? Самого мучает этот вопрос. Может, ангел, порхавший у него за спиной, а может, его душа, ленивая и тяжелая, решившая не лететь далеко и осесть где-то тут – по соседству...

Я как тот старый пес, у кого на ходу отнимаются задние ноги. За тугим поводком покорно бреду по чужой, незнакомой дороге. Весь от страха трясусь, а по свежей земле иероглифы чертят ходули. И у каждого дерева ссусь, под себя – паралич душевный, а хули...? Обреченно движутся на погост самомнение, амбиции, гордость. Взял в подруги себе только злость запоздалый критический возраст...

Ее грудь вздымалась как океанские волны в десятибалльный шторм. Федор Палыч невольно прикрыл колени портфелем. Такой реакции у себя он не помнил давно, даже как-то смирился, что продолжительные прелюдии стали частью жизни, да и не прелюдии это были вовсе, а ожесточенная борьба за урожай, сродни подвигу героев-целинников, терявших последние силы в пожаре социалистических обязательств. Впрочем, героем Федор Палыч никогда не был. Он еще раз с испугом заглянул под портфель, воскликнул мысленно, – Чтоб...

Как сюжет глупой сказки в неуклюжей попытке закончить. Ночь дрожит на излете, топит горечь в пустом стакане И пакует в шорох замка запоздалые знаки внимания. Прогоревшая страсть, как текила без лайма и соли, Опрокинута коротко, резко и безнадежно, до боли...