Эврика CмыслOFF

Есть такой критерий: свой-чужой. Ловлю тапки от тех, кто считает этот критерий чисто культурологическим. Типа, кто мою идеологию разделяет, тот свой. Кто нет - чужой. Нифига, пардоньте. Свой-чужой - это не про идеологию. Это про выживание. Вспомним сказку "Волк и семеро козлят". Прикольно, что в сказке "козлят" - это не глагол. Но сейчас не об этом. Мама-коза, уходя пастись (на работу, в просторечии), чётко обозначала детям, кого можно в дом пускать, а кого нет. Какой голос должен быть, какие слова должен говорить тот, кто свой. Главное в этом: тот, кто хочет тебя схарчить, - чужой. Кто для...

Статья для тех, кто помнит В детстве больше всего на свете я боялась войны. В кошмарных снах я видела, как бомбят наш город, как горит соседний дом, как по улицам движутся танковые колонны, а люди мечутся в панике. Продуктовые проблемы меня не очень волновали: детство - оно тогда было не про пожрать вкуснях у гаджета, а про побегать, про побродить по улицам с друзьями, про поиграть в подвижные игры. Ну, плюс музыкалка, плюс "буксир" (ко мне как к отличнице прикрепили отстающую, мы вместе делали уроки). Помню, что на огромном подоконнике (дом купеческий) у нас стоял мешок муки, предусмотрительно закупленный бабушкой перед войной с Китаем (1969 год)...

Людочку все обижали с самого детства. Мама, оставшаяся без мужа, старалась, чтоб в доме было всё "не хуже,чем у людей". Ну, и чтобы единственная дочь тоже была "не хуже". Поэтому если девочка что-то делала не так (а она всё время что-то делала не так), мама громко досадовала: - Вот ведь бука, руки-крюки, ничего толком сделать не можешь! А Людочка плакала... Обижали её и более ловкие и умелые подружки: у них всё получалось, а у неё ничего. Даже младшая двоюродная сестрёнка Светка обижала. Она-то, в отличие от Людочки, что бы не сделала - все этим восхищались...

Продолжение истории про активную, но одинокую Таню Таня была в курсе всех дел в своём подъезде. И, конечно, навещала заболевших соседей. Если вдруг какое несчастье - Таня всегда рядом. Однажды несчастье случилось с восьмидесятилетней Фаиной, живущей на первом этаже. Заболела она, в кардиологическом отделении полечилась, а как из больницы вышла, так с памятью проблемы начались. Забывать стала, сколько ей лет, где живёт, кто из её знакомых жив, кто умер. А затем и вовсе чудить начала: то самолёт в квартире ожидала, чтобы на север лететь, то замуж за родного сына собиралась...

Всю жизнь Таня делала людям добро. Но осталась одинокой, нелюбимой, непонятой, брошенной и несчастной. В чём же дело? Она так и не вошла в статус "Татьяна Алексеевна", оставаясь Таней даже на восьмом десятке жизни. Впрочем, в этом потрёпанном доме-хрущёвке все "барышни" лет по 80 с гаком назывались Валями, Олями, Анями, Зинами. Без отчества. Зачем какие-то церемонии, если живут они здесь все вместе более полувека? Одновременно строили кооператив, ходили друг к другу в гости, всё про всех знали...