Дегтярёв Глеб

I В лабиринте циклопического рукотворного чуда, состоящего преимущественно из сочленённых типовых отсеков суперконденсаторных батарей, Бёрджис не сразу научился безошибочно находить дорогу. Да, сложная трёхмерная геометрия её архитектуры придумана и разработана им, но ориентирование на местности — не его конёк явно. Впрочем, полтора десятка лет, проведённых здесь — вдали от родных, друзей, от пресловутых благ цивилизации (и, одновременно, на её острее) — и он с закрытыми глазами отыскивал любую...

— Не дай мне умереть в раю! Не позволь осквернить святое место, исторгни меня вон! — Мальчик, что ты несёшь? — Пап, она дала мне! Мне! Дала! — Так... ну и... как оно тебе? — По десятибалльной шкале? Семь... Семя, семья... Семён. — Кто? — Семантика, не обращай внимание... Семолина... — Ну хватит уже дурачиться. Дала — хорошо. На семёрочку — и то ладно. Гулять пойдём? — Да!!! Гулять!!! — Неси поводок. — Ну па-а-а-п... — Давай, а то ещё кого-нибудь подцепишь, с приплодом греха не оберешься... А ты хоть...

— «Меня никто не понимает», «я для них пустое место»... Посмотри под другим углом. Представь: всякий встречный-поперечный знает Евпраксию как облупленную — и немедленно бежит демонстрировать неравнодушие. Жизнь превратится в сущий ад! Сразу захочешь вернуть прежнее «инкогнито»! На лице гувернантки заметалась неуверенность — одолела ли сказанное? — Сама посуди. Ты ведь детоубийца, так? Так. А общественность об этом ни гугу. Хорошо? Прелестно — ибо дело прошлое... Говоришь, с листа читать тебя должны?...

Старушка-блокадница впорхнула в продуктовый супермаркет на крыльях нужды. Карманы финского вязаного жакета, фарцанутого у потомков Маннергейма ещё в семидесятые где-то в парадных Невского, оттопыривали безалаберно скомканный ситцевый отечественный платок, связка ключей, портмоне и полиэтиленовый пакет, сложенный компактно как парашют диверсанта. Очень скоро бездонная тележка приняла в себя тощий прожиточный минимум ближайших дней. Наторевшая в стратегическом планировании семейного бюджета пенсионерка...

«Конец всему наступит тогда, когда перестанут существовать причины. А начинается финал, когда причины всему — страдание или наслаждение. Они не будут чувствовать боли, а будут ощущать потери; им неведомо удовольствие, они понимают только пользу. Они прошли Сингулярность и остались, а мы уходим — так и не найдя ответа на главные вопросы. Все случилось почти мгновенно. Автоматы-мусорщики научились проектировать и производить себе подобных. Не сами, конечно. Им построили систему воспроизводства и адаптации...

— Он создал миры и вселенные — полное собрание воплощений зла, греха, несовершенства в глубочайших и тончайших оттенках и комбинациях. Зачем? Чтобы презирать их, а через них и нас... а потом «жалеть» (или, цитируя его поклонников, «любить»). Они говорят, он любит нас. Но не говорят, откуда взялась их нелепая уверенность. Зато чёрным по белому у него написано о презрении! — А конкурентов, заметьте, адски ненавидит. Они же не представляют ни малейшей угрозы! Монопольное сотворение? Неужели никому,...

Хочется кардинальных изменений... но так, чтоб ничего не произошло. Революционер Илья всю свою жизнедеятельность верил: хорошо бы лишить себя эмоций и прочих этих чувствований и всё-превсё просчитывать. Он знал нескольких таких — наторевших в калькулировании с околосветовой скоростью. И пусть они литературные герои: вполне себе прекрасно необъятные цивилизационные ментальные конгломераты зиждутся исключительно на биографиях вымышленных персонажей, чьи «высказывания» и «поступки» без тени скепсиса приводятся в пример и в наш нанотехнологический век...

— Ну что он там, родился? Он родился. 32486 часов непрерывного, без выходных и отпусков, творения. 62 увесистых тома, вобравших в себя сюжетные перипетии всех возможных одиссей, илиад, заветов, драм, трагедий и баллад; тысячи полотен, рисунков, скульптур, шрифтов — во всех мыслимых техниках, какие изобрело или не успело изобрести человечество; гора партитур; техническое и научное наследие... всего не перечислишь. Семь лет заточения, изнурительного, изматывающего созидания на благо будущего. От него оно зависело, это будущее...

Зачастую хорошо освещены и без того ровные дороги. А терние и волчцы пребывают где им и полагается — во мраке тьмы. Но там Заветный путь. Тяжёлая ноша и ухабы — добрый способ обрести осанку перед визитом Туда. Говорят, мы рождаемся и умираем в одиночестве. Но и главный маршрут проходят без провожатого и навигатора. Следы расплываются кругами, бегут быстрее тебя. Она рано поняла то, о чём не говорят и не обсуждают. Первое: люди — скопище уродств и бесцельных страданий. Даже родные, любимые, природнившиеся и малознакомые красавчики...

Не хотел снижаться более чем на сто десять тысяч метров — и так почти пересёк плоскость невозврата. Я ничего не терял, кроме времени. И да, боль на кратчайшую долю секунды таки успевает проникнуть в мозг. Однако перфекционизм понуждал к терпеливой аккуратности. Глобально уничтожая жизнь, несколько неуместно сетовать на какую-то там мимолётную вспышку дискомфорта. Я и не жалуюсь. Впрочем, почему бы и не поныть по поводу «невыносимых условий работы»? Любимая тема. Не страдать же жалостью к убиенным...

Время не волосит голов. Я ощущал себя старой батарейкой, выдающей энергию только если ее стукнуть, погреть или потереть. Организму наплевать на собственную красоту. Он — суперразрушитель, бегущий с факелом впереди пожара. Он самовосстанавливается исключительно ради уничтожения максимального количества порядка. Иной цели у него нет. Понимаю подростков, исписывающих стены граффити, бьющих стёкла, ломающих скамейки: такова природа — уничтожать быстрее, чем забирает естественный процесс деградации. Потребность, заложенная даже не генетически, а физически, молекулярно...

— Вот поясните, о чём тут? Хоть бы слово понять. — Раба поднатужилась и с треском выдернула пук сорняков из грядки с топинамбуром. — Но звучит угрожающе: «Гризайльно, пастуозно — На мастихин титан, Поталью насусалю Лампензелем на мордан!» — О приёмах изобразительно-прикладного искусства, ясно же. — Лоботрясы с жиру бесятся — вот о чём! — По изменившемуся жужжанию в вышине полевая критикесса безошибочно пеленговала: следящий за плантацией дрон направился к ним. — Упс, тихо! Работа спорилась. Земля в низинах слякотна, но трудности годному трудиле азарта только прибавляют...