Надежда Нелидова. Молчание девчат

Липа не ездила в Москву сто пятьдесят тысяч лет. Вообще в поезде давно не ездила. Вокзалы у неё ассоциировались со змеящимися очередями, с толкотнёй и давкой у окошек касс. А тут племянница тюкнула пальцем в кнопку, зажужжала печатной машинкой — и купейный билет в кармане. Правда, место досталось только у туалета. Липа немножко расстроилась. Двое суток — снующие туда-сюда пассажиры, лязг и хлопанье двери, стучание соска умывальника и педали унитаза за стеной, ароматы деревенского сортира, головная боль от табачного дыма...

Вот вы думаете, какое главное качество у домработницы? Ну, чистоплотность, тщательность - само собой, не обсуждается. А ещё? Главное: умение держать язык за зубами! Не трындеть, что в доме видишь, что слышишь, что трогаешь мокрой тряпкой. Чужая грязь – твой хлеб, а кто же раскидывается хлебом? Но и не молчать бревном – угрюмую, взгляд исподлобья, домработницу-буку заподозрят в завистливых и иных нехороших мыслях. Разгребая свинарники, отскабливая заросшие двери и полы, отмывая липкие холодильники...

- Кот из амбара — мыши в пляс, - подмигнула Лене весёлая чернявая проводница, захлопывая дверь тамбура. - Это муж вас провожал? Лицо скорбное, а сам светится, меня не проведёшь. Похолстякует вволю, ох уж эти мне мужики. Лена Волкова хотела огрызнуться, что не стоит судить её мужа по прочим - она была остра на язычок. Даже мама в сердцах говорила: «Ох, Ленка, вредина, намучаешься со своим характерцем». А с виду про Волкову не скажешь: девочка-припевочка, будто полжизни играючи проскакала в классики...

«Дорогой Рома! Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет на свете. Либо, если сильно нагрешила в этой жизни (ох, не приведи Бог), лежу овощем...» Начало прямо как в триллере, с добровольным уходом главного героя. А речь всего-то о непредсказуемости и хрупкости бытия. Слово «овощ» не соответствовало торжественному моменту. Анна стёрла, написала: «Лежу куклой». «На самой верхней полке в целлофановом пакете всё необходимое: стопка белья, чулки, туфли, юбка, платок головной и носовые платки...

Они сидели в сквере на скамье под сенью старинных узловатых лип. Можно было назвать место романтичным, если бы сквер не принадлежал городскому мировому суду. Отсюда хорошо просматривалась пыльная кудрявая Фемида в повязке на глазах, с весами в одной руке и карающим мечом в другой. Кто-то из остряков примотал скотчем к гипсовой руке мобильник, намекая на телефонное право. Камеры не вычислили злоумышленника: он был щуплый, в глубоко натянутом чёрном капюшоне — таких у нас полгорода. Лавочка в сквере была не скамья подсудимых и не вместительная скамейка запасных, тьфу, тьфу, чтобы не накаркать...