Надежда Нелидова. Молчание девчат

Липа не ездила в Москву сто пятьдесят тысяч лет. Вообще в поезде давно не ездила. Вокзалы у неё ассоциировались со змеящимися очередями, с толкотнёй и давкой у окошек касс. А тут племянница тюкнула пальцем в кнопку, зажужжала печатной машинкой — и купейный билет в кармане. Правда, место досталось только у туалета. Липа немножко расстроилась. Двое суток — снующие туда-сюда пассажиры, лязг и хлопанье двери, стучание соска умывальника и педали унитаза за стеной, ароматы деревенского сортира, головная боль от табачного дыма...

Вот вы думаете, какое главное качество у домработницы? Ну, чистоплотность, тщательность - само собой, не обсуждается. А ещё? Главное: умение держать язык за зубами! Не трындеть, что в доме видишь, что слышишь, что трогаешь мокрой тряпкой. Чужая грязь – твой хлеб, а кто же раскидывается хлебом? Но и не молчать бревном – угрюмую, взгляд исподлобья, домработницу-буку заподозрят в завистливых и иных нехороших мыслях. Разгребая свинарники, отскабливая заросшие двери и полы, отмывая липкие холодильники...

- Кот из амбара — мыши в пляс, - подмигнула Лене весёлая чернявая проводница, захлопывая дверь тамбура. - Это муж вас провожал? Лицо скорбное, а сам светится, меня не проведёшь. Похолстякует вволю, ох уж эти мне мужики. Лена Волкова хотела огрызнуться, что не стоит судить её мужа по прочим - она была остра на язычок. Даже мама в сердцах говорила: «Ох, Ленка, вредина, намучаешься со своим характерцем». А с виду про Волкову не скажешь: девочка-припевочка, будто полжизни играючи проскакала в классики...

«Дорогой Рома! Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет на свете. Либо, если сильно нагрешила в этой жизни (ох, не приведи Бог), лежу овощем...» Начало прямо как в триллере, с добровольным уходом главного героя. А речь всего-то о непредсказуемости и хрупкости бытия. Слово «овощ» не соответствовало торжественному моменту. Анна стёрла, написала: «Лежу куклой». «На самой верхней полке в целлофановом пакете всё необходимое: стопка белья, чулки, туфли, юбка, платок головной и носовые платки...

Они сидели в сквере на скамье под сенью старинных узловатых лип. Можно было назвать место романтичным, если бы сквер не принадлежал городскому мировому суду. Отсюда хорошо просматривалась пыльная кудрявая Фемида в повязке на глазах, с весами в одной руке и карающим мечом в другой. Кто-то из остряков примотал скотчем к гипсовой руке мобильник, намекая на телефонное право. Камеры не вычислили злоумышленника: он был щуплый, в глубоко натянутом чёрном капюшоне — таких у нас полгорода. Лавочка в сквере была не скамья подсудимых и не вместительная скамейка запасных, тьфу, тьфу, чтобы не накаркать...

Палата была тяжёлая, послеоперационная. Но подобрались сверстницы, лежали весело. То и дело на палату нападал заразительный микроб-хохотунчик. У кого-то попа намертво присасывалась к судну. С трудом, с помощью нянечки, с чмоканьем отклеивали, на пухлых телесах отпечатывался нежно-розовый эллипс – смешно! Пока сестры нет на посту, кавалеристски проскачем в туалет, держа «под уздцы» штатив с капельницей – смешно! Палец покажи – смешно! То и дело заглядывали сестрички: «Прекратите смех, швы разойдутся!» В любом замкнутом коллективе негласно появляется лидер...

- Минькя-я! Голос у бабки Апраксии вредный, тонкий, да ещё эта противная привычка тянуть и смягчать в конце имя внука. - Минькя, притворяешься ведь, не дрыхнешь. Ты вчера кому посулил вперёд огород пахать - Таисии али Евдоксии? Бабка Тая и бабка Дуся у дверей перестали тихонько ругаться. Вытянули цыплячьи шеи в сторону печи, ждут светлейшего решения. Митька сладко зевнул во всю пасть, утёр лицо загребистой, как лопата, ладонью. Если бы он смотрел телевизор, то знал бы, что один в один похож на артиста Михаила Кокшёнова, стриженного под горшок и переодетого в длинную рубаху...

Знаете ли вы, что когда очередной пенсионер зажмуривается (даёт дуба, склеивает ласты, отбрасывает коньки, лыжи, копыта и пр.), в Пенсионном фонде по такому случаю покупают торт и шампанское? Обмывают будущую премию за экономию средств, пьют не чокаясь. И не разуверяйте в этом Аду, и не говорите, что такими темпами работники фонда через месяц сопьются, заработают ожирение и диабет. По паспорту у неё было загадочное, нежное как эхо, мелодичное имя Ариадна. Спасибо, хоть не Медея: мама, когда лежала на сохранении, запоем читала мифы Древней Греции...

Катя лежала, смотрела в потолок и думала, как ей хочется работать смотрительницей маяка. Очень-очень хочется. Слышать гул седого океана, плеск волн, крики чаек, посвист ветра в узких каменных окнах. По приезде она сразу швырнёт чемодан под койку и помчится на берег. Просто вытянется на гладком валуне и будет лежать, орошаемая брызгами, смаргивать воду с ресниц, облизывать солёные губы. Не двигаться, не веря в собственное счастье. Ночью, само собой, будет смотреть за маяком. Протирать от пыли, смазывать...

Мороз крепчал. Отличное, кстати, колоритное, ёмкое начало — ни убавить, ни прибавить, высечено в граните. Однако же вот совершенно незаслуженно оболгано, высмеяно классиком. А читатель в двух коротеньких словах, как наяву видит холодный зимний закат, бредущую в заснеженной степи одинокую фигурку путника… Мороз действительно крепчал, и одинокая фигурка Марковой брела к магазину на кольцевой, в надежде на попутку. Возвращалась с задания, на автобус опоздала, вот и пришлось приплясывать, бить сапожками на обочине...

Вечно эта Маркова вляпается куда не надо. К примеру, весной ездили всей редакцией на пикник, и никому ничего. Редактор даже снял свои брендовые «барракуды» и носки, расхаживал белыми ступнями по сухой прошлогодней траве. Раскидывал руки и декламировал: Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте Родину мою». - Да... Александр Сергеевич - это наше всё... - вздохнула бухгалтерия. Маркова прыснула, а редактор говорил, что с каждым шагом наливается чудодейственной силой...

Цепочка зла. Костя проснулся с ощущением счастья. Стена была янтарная от солнца и — он приложил ладошку к обоям - тёплая, тоже как янтарь. Они с женой здоровы и молоды. Ночью был восхитительный трёхступенчатый секс. Трижды он заставил жену замереть, вцепиться в него ногтями, ахнуть и по-девичьи затрепетать. За такие мгновения можно отдать жизнь. Ипотека почти выплачена. На работе Костю ценят. Дочка заканчивает третий класс, милашка, вредный возраст ещё не наступил. На днях в ящике стола под бумагами он обнаружил давно затерянную аудиокассету «Машенька, 2 года»...