Данила Трофимов

— Почему ты ни разу не поцеловал меня? — донеслось из трубки. И я понял, что наконец-то свободен, что наконец-то не люблю эту девочку, её пергаментную руку я больше не хочу держать в своей. Превозносил её. Я здесь, на земле, а она — солнце, или ночная звезда, которая помигивает всегда, когда тоскую по ночам или бреду домой чёрт-те откуда. Ходил на английский в школу рядом с её домом. Мечтал, что однажды выучу аккорды на гитаре и, как в банальных фильмах о любви, спою про любовь на пятом этаже. Любил, а она позволяла. И у неё тоже была любовь, но не со мной. Долго я пытался уговорить: «Если...

В голове ватно и мешанно, над головой — оранжево. Жирные точки фонарей гудят, и вместе с ними гудела моя голова. — Дим, может, послать его? От метро я шёл молча, а она работала в режиме радио. — Может, бросить всё-таки? — повторила Саша. Я смотрел на неё изредка. Её воспаленные алкоголем глаза, скорее всего, не сомкнуться до самого утра, и всё это время она будет задавать мне, себе, кому бы то ни было вопросы, на которые никто, кроме неё, ответить не может. — Саш, думаю, тебе хватит на сегодня пива, — я попытался отнять у неё бутылку, но не получилось. — Мне Костя позвонил. Позвонил. Я так боялась этого звонка, сама ему не набирала всю неделю...

У нас кончились сигареты. В подъезде мы докуривали последнюю на троих: я, Алик и Паша. — Курить хочется опять, — сказал Алик, как только кончилась сигарета. — Думаю, смогу нарыть, — ответил я на это, — дома есть. И мы пошли ко мне домой, но я передумал быстро: — Бабушка дома, наверное, не получится. — Блин, ну ты чё, — возмущались пацаны. Паша, который считался другом Алика, разозлился: — Ты нам должен. — Ничего я тебе не должен, — я посмотрел на Алика, а тот отвёл глаза, — но курить я тоже хочу. Стали придумывать, как достать сигарет. Решили написать письмо «от сестры». У Алика хороший почерк, он красивыми буквами выписал: «Пожалуйста, продайте моему брату сигареты «Мальборо» красные...

Это был первый раз, когда я возвращался домой один из бара. С антигистаминных накрыло ещё больше, и поэтому центр Москвы, богатый на виды и питейные заведения, казался очень радушен, мил и приветлив. Я шёл по Цветному бульвару, в центре его снимал воображаемую шляпу перед медными скульптурами клоунов. Они как будто куда-то опаздывали, и в этом я чувствовал особое родство их с московским мной, который ещё только чуть ступил во взрослую жизнь — первый раз напился, но уже жил в ритме вечного опоздания на пятнадцать минут. И вот я кланялся, паясничал перед клоунами, за мной с лавочек наблюдали пьянствующие,...

Я забыл дома сменку. Учительница приказала сидеть без обуви — такое наказание. На перемене позвонил домой, бабушка (я уже умел определять, пьяная ли она, по одной фразе) сказала, что принесёт мне сменку. Я волновался, потому что знал: бабушка придёт пьяная. Второй урок, математика. Неровный стук, приоткрывается дверь и заглядывает моя бабушка: «Здрасьте, извините… Дима — вот». И просовывает в проём мешок со сменкой. Я выбежал за дверь, кажется, за мной побежала и наша учительница. «Ты чего, — говорю бабушке, — не могла трезвая прийти. Все же видят тебя, а потом будут говорить про меня!» Бабушка оскалилась и сказала ненавистно: «Бери сменку, и помалкивай...

Если на подоконник поставить бутылку воды, она нагревается — это весна уже. Нам учительница сказала: «Принесите стаканчики с землёй. Будем выращивать цветы для клумбы». Пришёл домой, рассказал маме о задании. На следующее утро мама вручила мне целлофановый пакет с заготовкой. Вместо стаканчика у меня оказался обрезанный пакет из-под молока и в нём земля, как и положено, чернозёмистая. Перед первым уроком мы все поставили на парты, чуть-чуть попачкав их землёй, свои заготовки. Я смотрю по сторонам и вижу — у всех стаканчики: из-под йогурта или шоколадного масла — маленькие и аккуратные. Учительница...

Если мама дежурила в ночь, меня отводили в соседний дом, к прадеду и прабабушке. Я забирал с собой туда самое дорогое — приставку — и играл целый день, чтобы этот день дурацкий поскорее закончился, потому что было ужасно одиноко: без мамы, без друга Ромы, к которому часто ходил вечером. Рядом с домом ветвился сад: с вишнями, сливами и высоченной берёзой. В саду у прадеда стояла беседка, заваленная хламьём, из которого дед мастерил что-то нужное. Например, из тяжёлых дубовых досок он сколотил лавку, обил её линолеумом — до сих пор стоит. А мне, чтобы нескучно в саду возиться, поставил качели и баскетбольную корзину на столб повесил...

Я остался с бабушкой один дома в первый раз. Недавно мама научила меня пользоваться домашним телефоном. Каждый раз, когда мне хотелось услышать маму, я звонил ей на работу, дышал в трубку и проговаривал: — А Анастасию Сергеевну можно? На другом конце доброжелательно отвечали, что, да, можно, только надо подождать. И я ждал. Приходилось, правда, сидеть на телефоне по пять-десять минут, слушать треск и чьи-то глухие голоса в трубке, но мне нравилось. Я маме звоню, она где-то там далеко, а всё-таки близко. Чувствовал себя важным и серьёзным: я же у телефона. Мама приходила, и я ей рассказывал всё,...

Я пришёл домой, а рядом с приставкой Dendy — пакет. В нём куча картриджей. Я обрадовался, подумал на своего дядьку, который с нами вместе жил. «Какой Митя всё-таки молодец!» — хвалил, перебирая картриджи в пакете. А их принёс внезапно объявившийся отец. Но мама об этом не сказала. И так странно смотрел на меня дядька, когда я его благодарил потом три недели, старался всячески его задобрить: подогревал ему обед, освобождал телевизор, когда он приходил домой. В основном домой Митя приносил краденое или заимствовал насовсем что-то у собутыльников. Так для моего первого компьютера появились колонки,...

За свою работу мой друг Антон пообещал мне двести рублей. Я согласился. Мы работали почтальонами. Раз в месяц нужно было обойти микрорайон, закидать в почтовые ящики счета за коммуналку. Начали с самой окраины района. Заходили сначала вместе в один подъезд, поднимались в пролёт между первым и вторым этажами (там обычно стояли ящики): я — слева, друг — справа, и раскидывали. И если вдруг не получалось запихнуть конверт в ящик с нужным номером, то мы запихивали их несколько в один ящик. Конверты рвались, но нам было всё равно — лишь бы быстрее сделать. На выходе у одного из подъездов на Антона налетел пьяный мужик, целоваться хотел...

Ту девочку с пергаментной кожей потом ждал я ещё несколько лет. У неё был парень, с чёлкой, в сером балахоне и скейтерских тапках или, как их ещё называют, «патрулях». Она встречалась с ним не знаю сколько — долго. Она переживала вместе с ним тяжелые его дни: у него друг, с которым он катался каждую зиму на сноуборде, влетел во время спуска в дерево. И погиб. Я представлял, как они сидят на диване, он потирает устало лоб, а она — рядом, кладёт на его грудь голову и смотрит в пол. Я хотел быть на месте этого парня, пусть у меня тоже лучший друг умрёт, пусть у меня тоже в ушах будут тоннели, пусть будет хоть наводнение, хоть ураган, но только пускай она будет со мной...

Второй месяц пошёл, как она рассталась с Костей: он просто не пустил её домой, ей пришлось идти пешком к родителям, а потом он привёз её вещи, когда представился лучший момент. Мы шли к ней втроем. Ветер поднимался холодный, выл. — Нет-нет-нет! — шептал Валера. — Здесь точно не пойдём! — Рома с ней уже идёт в сторону парка. — заметил я. — Не успеем, надо сократить. Мы повернули за угол и увидели Сашу и Рому, идущих вдоль дороги в парк. «Хорошо, что Саша плохо видит», — подумал я. Мы обогнули дом и оказались уже позади них. — Как будто на «стрелку» идём, — заметил Валера. — Или в казаки-разбойники играем, — добавила Лена...