Безумие Фрейда

Русский я, русский, но чем здесь гордиться?  Разве был выбор, в какой мне родиться местности, и на каком языке мыслить мне, стоя неясно за кем  в очереди за куском полуправды (памятью предков под плëнкой бравады)?  Выбора нет, но я всё же люблю эту страну. К своему кораблю,  словно матрос в автономке, привязан...  Разве обязан я, разве обязан славить безумие и капитана? В диком угаре вести на таран свой экипаж – это страшно и странно...  Что же ты делаешь, капитан?!  Необратимо, ужасно, мгновенно патриотизмы с приставкой "военный" нас убивают... Изъяты врагом патриотизмы с приставкой другой, видимо (я в пароксизме сарказма)...

Тихие ракеты радости накрыли первые вражеские цели. Они расцветали яркими фейерверками, не долетая до земли, но распространяя на многие километры специальное излучение. Все, кто попадал под это излучение, чувствовали вдруг зародившийся внутри тела источник какого-то чистейшего счастья. И они знали, что этот источник теперь навсегда останется с ними. Но ещё до этого ракеты были запеленгованы, и навстречу были отправлены обычные смертоносные болванки с радиоактивными внутренностями. Они подлетали к родине...

Сидя в очереди к врачу, необходимо быть наблюдательным, настороженным: проскочит кто-нибудь только задать вопрос и застрянет на сорок дней, а ты захлёбывайся возмущением, перетирай его в прах с такими же, как ты, ожидальцами – да что толку... Дверь тихо приоткрылась, и в коридор проснулась сначала одна собачья голова, потом вторая, третья и наконец вся монструозная медсестра, завёрнутая в белый халат, предстала перед очередью с кипой каких-то бумаг. Это были карточки больных, по которым она стала зачитывать фамилии тех, кого сегодня успеет принять доктор...

Меня периодически преследует фантазия, что я каким-то образом попадаю в девятнадцатый век. Меня, лежащего в бессознательном состоянии на лоне природы, находят проезжающие мимо дворяне (иногда среди них Пушкин). Они удивляются моему странному виду, но забирают меня с собой. Я очухиваюсь уже в доме и сообщаю, что я из будущего. Дворяне опять очень удивляются. Дальше фантазии довольно условны: я рассказываю историю двух веков, я читаю стихи, что-то ещё делаю... Но всегда моих новых друзей поражает, как я общаюсь с крепостными – как с равноправными...

На стене висела фотография весеннего леса, ещё только начинающего обрастать редкой зеленью, словно волосами после химиотерапии. Я сидел напротив и смотрел на неправильные пятна синего неба среди частокола берёз, пока не заметил, как зашевелился густой кустарник в глубине фотографии. Из кустарника вылезло странное существо: человекообразное, худое, голое, бесполое, почти лысое и бесцветное – только свалявшаяся бурая борода да зелёные глаза без белков, но с четырьмя зрачками в каждом яблоке. Существо на тонких ногах проковыляло к краю картинки и неожиданно резким ударом разбило стекло, закрывающее изображение...

В этом году звезда практически не готовился ко Дню Победы. Зачем? Он и так знал, как все пройдет и чем закончится. Ему было скучно. Очень. Все федеральные каналы уже заходились в патриотическом порыве: наступала очередная годовщина и нужно было подготовить население. В чатах телевизионных работников...

Ах, как намусорено здесь: смешались черви, лайки, юзеры, летает блогер на Лэнд Крузере в мечтах о золотом посте... Прокрастинатор, наливай! – что ж не работает вай-фай? Похмелья маленькая смерть, – мой бедный Йорик, друг Горацио, опохмелившись информацией, быть мётвым надобно уметь.. Ты перепутал страх и смех в ютубе, на глазах у всех...

Мы будем первыми, кто выучит словарь сентябрьской нежности и сырости... Едва ли мы будем первыми... Условный календарь по-детски разбирая на детали, ломая память, как скрипучий механизм, багряным золотом рассыпано о смерти: есть осeнь у листвы, чтобы сорваться вниз, и есть для нас – приметы и предметы. Какой нeточный звук!...

Одна из личностей Дэвида Боуи не любила клеить обои. Она ему говорила: "Давай просто покрасим стены. Ну зачем так заморачиваться?!" А Дэвид ей отвечал: "Как написал один поэт, которого мы с тобой скорее всего не читали: " Душа обязана трудиться," – так что не отлынивай. И они вместе клеили обои. Душа и тело Дэвида Боуи...

В разбитых фарах отражалось небо асфальта с гигантскими облаками домов, с человеческими осадками. Это – страшный город. Только в радужной оболочке луж отражается что-то далёкое и прекрасное, что-то недостижимое и ежесекундно опошляемое.... О, я знаю! – это не лужи, это ангелы: серые, чёрные, радужные, синие-синие. Я иду по небу, и сетка проводов не даёт мне упасть. Я улыбаюсь сквозь усталость. Я иду по умирающей природе. Я иду. Я иду! *** Весна В мёртвых глазах снега, как отражения, уже появляются первые зелёные ростки. Они ещё не существуют и расплывчаты на безжизненных бельмах, но всё-таки видны...

"Смерти нет", – непрошенная фраза вертится. Сказать, что я ни разу не поверил ей, так это ложь. "Никогда себя ты не поймёшь."

О, всё ли там в порядке, летучие следы, где облачные складки темнеют от воды, – не чуете беды? ...Наморщенные лица взволнованных озёр... Не проще ли напиться отравы горьких ссор?! Мы любим до сих пор. Мы живы до сих пор.