Вам рассказы шепчет тень.

Дождь стучал по крыше старого дома на окраине города, где Алекс снимал мансарду. Комната была завалена книгами по теоретической физике и математике – его страстью и проклятием. В тот вечер он разбирал коробки с вещами покойного деда, чудаковатого антиквара. Среди пыльных фолиантов и странных безделушек рука наткнулась на холодный металл. Он вытащил тяжелый диск, чуть больше ладони. Он был слеплен из глины( напоминание о древнем , забытом ремесле) , и покрыт тончайшей, невероятно сложной гравировкой...

Пролог «Последняя Лопата Егора Горшкова»   Пыль. Она везде. Забивается в складки поношенного комбинезона, лезет под подшивки плаща, скрипит на зубах, лезет в нос и заставляет чихать так, что звенит в ушах. Егор Горшков, человек с лицом, которое видело больше ударов судьбы, чем солнечных дней, вытер пот со лба грязным рукавом и плюнул на раскаленный песок пустыни Аризоны. Плевок испарился, не долетев до земли. Типично. «Чёртов песок, чёртовы долги, чёртов сломанный вездеход…» – мысль-мантра крутилась в голове, как заезженная пластинка...

Холод. Не просто зимний холод Сибири, а абсолютный, космический. Воздух стоял кристально чистым и мертвым, вымороженным до последней молекулы водяного пара. Пыль, поднятая Армагеддоном, давно осела, укрыв мир серым саваном, сквозь который пробивались лишь очертания мертвых городов и скелеты лесов. Жизнь, в том виде, в каком ее знали, перестала существовать тридцать семь дней назад. Глубоко под вечной мерзлотой, в бетонном чреве, пропитанном запахом машинного масла и озоном, спал Комплекс. Не просто бункер...

Осенний ветер гнал по улицам Темноселия листья, похожие на обугленные страницы старых писем. Городок, затерянный меж холмов, словно прятался от времени: кирпичные фасады XIX века, треснувшие витрины магазинчиков, и почтамт — мрачное здание с колоннами, будто выросшее из земли вместе с самим городом. Здесь, как шептались местные, письма доходили даже до мертвых. Эдди Ларсен не верил в сказки. Во всяком случае, до того дня, как умер его отец. После похорон он начал писать — безумные, отчаянные послания, полные вины и вопросов без ответов...

Антикварная лавка «Черный дрозд» пряталась в узком переулке, куда даже дневной свет пробивался робко, будто боясь разбудить древние тени. Витрины, затянутые паутиной трещин, хранили часы с остановившимися стрелками, зеркала с потускневшей амальгамой и книги в переплетах из кожи, чьи названия стерлись вместе с памятью о прежних хозяевах. Воздух был густ от запаха старости и пыли, а за прилавком, словно часть интерьера, сидел старик в бархатном жакете. Его пальцы, узловатые, как корни старого дерева, перебирали кисть для реставрации иконы...

Пролог «Рай, где кончился Wi-Fi» Если бы допотопные архитекторы увидели Ново-Москву, они бы заплакали. Или засмеялись. Город, некогда сверкавший стеклом и сталью, теперь напоминал гигантскую помойку, устроившую бунт. Небоскрёбы, покосившиеся, как пьяные сторожа, обросли паутиной ржавых труб. Улицы кишели не людьми, а клубами радиоактивного тумана, который местные поэтично называли «воздухом с перчинкой». Здесь торговали тем, что ещё вчера называли мусором. Банда «Гламурных грызунов» патрулировала...

«Каждую ночь, после часа ночи, голос диктора в подземке произносит два слова, от которых стынет кровь: «Станция “Туманы”». Никто не знает, откуда берется это объявление. Его нет в расписании, его не слышат сотрудники метрополитена, и карты маршрутов упрямо молчат о существовании такой платформы. Но те, кто оказывается в пустых вагонах последнего поезда, иногда выходят на перрон, окутанный серой дымкой. И пропадают. Навсегда.» Алексей Громов, журналист криминальной хроники, впервые услышал историю о «Туманах» от старьевщика на Сухаревке...

На блошином рынке у реки пахло пылью, ржавчиной и воспоминаниями. Лев бродил между прилавками, перебирая потрепанные книги и потускневшие безделушки. Ему было сорок пять, и он чувствовал, как время медленно, но неумолимо пересыпается сквозь пальцы. Седина в висках, морщины у глаз, утренняя скованность в суставах — всё напоминало о том, что молодость ушла, оставив лишь горьковатый привкус несбывшихся «если бы».  Часы лежали в коробке с надписью «Всё по 100». Круглый корпус из черненого серебра, циферблат с римскими цифрами и трещиной между VII и VIII...

На земле осталась легенда о воине, который исчез, чтобы сражаться в иных мирах. Одни говорили, что он стал святым. Другие — что демоном... Старый воин Артан сидел у потухающего костра, вглядываясь в пламя, будто пытаясь разгадать язык огня. Его ладони, покрытые шрамами, дрожали — не от холода, а от воспоминаний. Каждую ночь к нему приходили они: лица. Лица тех, кого он убил. Дети, старики, враги, чьи имена он не знал… Их глаза, полные ужаса и упрёка, преследовали его даже в бодрствовании. Война забрала у него всё — друзей, честь, веру...

Он все еще идет. Его плащ сливается с рассветом, а шаги растворяются в шуме городов. Те, кому он помог, не знают его имени... Его звали и не звали вовсе. Он шел по дорогам, которые вели в никуда, и останавливался там, где пахло бедой. Его плащ, выцветший от времени и пыли, сливался с тенями, а глаза, словно два уголька, мерцали в полутьме. Он не был ни ангелом, ни призраком, ни человеком. Он был Путником. Той самой случайностью, что становится судьбой. Когда-то давно он жил. У него были :имя, дом, семья...

В мире, где небо никогда не знало солнца, а земля не помнила прикосновения света, жили Тени. Их царство раскинулось меж двух бездн: внизу — чёрные леса из окаменевшего дыма, вверху — мерцающая пелена, сквозь которую проглядывали звёзды. Не те звёзды, что знают люди. Эти были живыми, вечными, рождёнными в ином измерении, где материя — лишь отсвет души.  Тень по имени Эребус скитался по краю пропасти, где земля обрывалась в пустоту. Его тело, сотканное из густого мрака, струилось, как чернильная дымка, принимая формы то зверя, то ветра...

Старый особняк на окраине Бриджвилля был похож на спящего зверя — угрюмый, с облупившейся штукатуркой и ставнями, скрипящими на ветру, будто челюстями. Его построили в эпоху, когда электричество считали блажью, и теперь, словно в отместку за прогресс, дом поглощал свет с жадностью вампира: лампы мигали здесь чаще, чем где-либо в городе, а батарейки в фонариках садились за считанные минуты. Макс Калверт, десятилетний наследник этого каменного колосса, знал каждую его трещину, каждый скрипучий половик...