Роза Бранка

Варенье варилось ночью. Рано утром накануне в доме появлялось ведро черешни, клубники, вишни или абрикосов. Оно стояло в тени, прикрытое куском белоснежной марли - наш ароматный ягодный грааль, полный лета и тайны. Мы весь день старались быть хорошими детьми ради того, чтобы на закате самым достойным позволили к нему прикоснуться: "Ты и ты, можете разобрать ягоду". От клубники, огромной в наших восьмилетних ладошках, следовало бережно отделить листики и плодоножку. Из черешни и вишни вынуть косточки - ударяясь о дно кастрюли, они звенели как волшебные колокольчики...

Люди мы не то чтобы очень гламурные, но повод был подходящий: день рождения нашей Дины. И потому мы два дня обедали в дорогих ресторанах: льняные салфетки, хрусталь, вилки из одного набора. Официанты-полиглоты. Хостес с внешностью «Vogue ее недостоин». Умный джаз, тихие застольные беседы и никакого гогота, хоть и Алентежу. И вот едем мы обратно в Лиссабон, просветленные все и где-то даже изысканные. Слушаем Шопена. Сдержанно делимся впечатлениями. И вдруг минут через сорок я чувствую, что атмосфера в машине начинает сгущаться...

Дело такое: недели три назад, возвращаясь с южного берега Тежу на пароме, муж мой бесценный каким-то образом влез в машинное масло. И вот сдает он, значит, штаны в стирку, а я расстроганно говорю: привет от cacilheiro, какая прелесть. Cacilheiro - это урчащий оранжевый кораблик, который соединяет Лиссабон и городок Касильяш. Тежу бьется о рыбацкую пристань, мост 25 апреля блистает в ночи, бутылка вина, аромат океана - вот это все. Ах. После первой стирки "ах" превратилось в "ох", а когда стало понятно, что пятен четыре, и их надо выводить, междометия радикально сменили тональность...

После обеда я пошла проветриться на набережную Тежу. Сижу на волнорезе, смотрю на чаек и растамана, который примостился на самом краешке со своим косяком. И вижу, натурально, роскошный кадр: чайка, голубь и ласточка прямо по росту выстроились и уставились на мост 25 апреля. Я тихонько крадусь вперёд, чтоб, значит, снять группу товарищей. Оказываюсь на последней балке и чувствую, как меня хватают за майку и тащат назад. - Ты, мать твою, чо делаешь? - говорит растаман, когда я плюхаюсь на задницу рядом с ним...

Он всегда стоял на паперти – высокий, худой, с узким бледным лицом аскета. Он был красив, но дети не видели красоты, а видели только черную с проседью бороду и страдальческие складки на высоком лбу. Дети звали его Убивец. Они видели Убивца каждый раз, когда бабушка брала их в храм. Зимой мельком, сонными утренними глазами, на пути из караулки в боковой придел, где можно было в свечном сумраке, под нестройное пение деревенского хора, доспать свое на огромном старинном сундуке. Летом получше. Из...