Создатели книги

Миновав базарную площадь, он направил ишака в сторону мечети Гюхар-Шад. Нищий сидел на обычном месте и, слегка запрокинув голову, устремив глаза в голубое небо, задумчиво и тихо улыбался, предчувствуя, быть может, свой полет сквозь эту светоносную бездну. Ходжа Насреддин придержал ишака: – Благослови меня, о мудрый старец! Жди меня обратно через три месяца; тогда я расскажу тебе об озере, об Агабеке и, надеюсь, смогу назвать мою веру. Какой радостью, каким восторженным умилением осветилось лицо старика! Он встал, поклонился Ходже Насреддину, коснувшись рукою земли; губы его беззвучно шевелились – он творил напутственную молитву. За городскими воротами дорога поворачивала к реке. Ходжа Насреддин ехал сначала побережными садами, потом свернул на проселок, в поля. Вокруг лежали влажно дымящиеся пашни, усыпанные людьми, – был самый разгар весенних работ. В низинах, на рисовых полях, работали по трое: могучий горбатый бык, по колено в воде, медленно тащил грубую соху; за сохою, блестя изгибом потной спины, шел пахарь; сзади, высоко поднимая голенастые красные ноги, важно шагал аист, выбиравший из жидкого ила головастиков и разных червячков. «Да благословит аллах ваши труды!» – кричал Ходжа Насреддин; все трое останавливались, поворачивали головы к дороге; пахарь, сбросив ладонью пот со лба, отвечал: «Спасибо, да благословит аллах твой путь!» – и медлительное шествие возобновлялось в прежнем порядке: впереди – бык, за ним – пахарь и сзади – аист. Была середина апреля; тень от деревьев – еще вчера прозрачная, сквозная – сегодня ложилась на дорогу густо и слитно: так щедро весна одевала деревья молодой листвой. Многомилостивая, она не делала различий между благородным миндалем и убогим степным саксаулом, между двуногими и четвероногими, крылатыми и ползающими, – на всех равно изливала она свою благодать, признавая всех равно достойными жизни и счастья. Навстречу ей дружным ликующим хором свистели и щебетали птицы, квакали лягушки, звенели ящерицы, а муравьи, козявки, букашки и прочая земная мелочь, от природы лишенная голоса, выражала свой восторг суетливым ползанием и беготней. Мог ли Ходжа Насреддин молчать среди такого радостного торжества? Опьяненный весенним простором, солнцем, свободой, он присоединил свой голос к общему ликующему хору. Вот его песня: Арык бежит – для меня, Пчела гудит – для меня, Цветут сады – для меня, Потому что я человек! Певцы поют – для меня И в бубны бьют – для меня, Горит душа у меня, Потому что я человек! Поля вокруг – для меня, Ишак мой – друг для меня, Зовет дорога меня, Потому что я человек! Читая "Очарованный принц" Леонида Соловьёва с рисунками В.А. Гальбы и его автошаржем.

ПОЭТ Евгений Чепурных из Самары, очень своеобразный, интересный поэт; "той ли правдой мне скулы свело? или где-то есть ПРАВДА правдивей?" * * * В могиле неизвестного поэта, В которую мы ляжем без имен, Мерцают рядом свечка и комета, Сроднившиеся в громе похорон. Мы не прошли в анналы и в журналы. Живя в тени, мы не отвергли тень. Мы ляжем здесь – Одни провинциалы Из русских городов и деревень. Смеясь, плутаем вдаль путей-дорожек И крошим хлеб печали и страстей. И, как ни странно, Этих малых крошек Хватает на прокорм России всей… *** Вы помните Ваню? а Ваня хороший был малый. с большими губами и доброй улыбкой усталой. его даже мухи, и те не кусали, поганки. а злые старухи ему умилялись, как мамки. а злые собаки смущались, Ванюху обнюхав. и очень желали, чтоб он почесал их за ухом. и он их чесал, и они ворковали, как дети. и не было в мире собачек, счастливей, чем эти. в прибрежном тумане плывут деревеньки пустые. вы помните Ваню? вот ЭТО и вправду – Россия. "Поэта отличают трогательная исповедальность, неизлечимая незащищённость души, мягкий русский юмор. — Евгений Евтушенко

Честертон, Гилберт Кит Ланс Сивекинг: «В детстве я называл Честертона „кроткий лев“ — именно на льва он был похож, когда играл со мной в саду. Он не умел реветь, как львы в зоопарке, но все же рычал высоким и нежным голосом. До конца своей жизни он оставался для меня кротким львом». А вот что написал другой выросший ребенок: «Честертон, в самом редком и подлинном смысле слова, был современником и сверстником всякому. Он болтал, разыгрывал сценки, играл с нами, читал нелепые стихи, и вы не думали, что он дружелюбно старается перебросить мостик через пропасть между нами, вы просто чувствовали, что этой пропасти нет». В 1908 году Уэллс писал о своей мечте — он хотел бы, чтобы его изобразили среди друзей на расписном плафоне. Первым он называл Честертона, с которым они пьют пиво из красивых бутылок. Честертон писал, что Шоу — как Венера Милосская: все, что в нем есть — прекрасно. По мнению Честертона, Шоу недоставало любви к выпивке. Честертон не знал, как искалечил детство Шоу его отец, алкоголик и ханжа. После смерти Честертона 27 июня была заупокойная месса в Вестминстерском соборе. Фрэнсис (жена) и кардинал Хинсли получили телеграммы от кардинала Пачелли, будущего Пия XII. Он выражал соболезнование им и Англии от имени Пия XI, который назвал Честертона «защитником веры». Когда-то так называли короля. Рональд Нокс стал автором эпитафии на надгробии Честертона: «Со мной он плакал», — Браунинг сказал, «Со мной смеялся», — Диккенс подхватил, «Со мною, — Блейк заметил, — он играл», «Со мной, — признался Чосер, — пиво пил», «Со мной, — воскликнул Коббет, — бунтовал», «Со мною, — Стивенсон проговорил, — Он в сердце человеческом читал», «Со мною, — молвил Джонсон, — суд вершил». А он, едва явившийся с земли, У врат небесных терпеливо ждал, Как ожидает истина сама, Пока мудрейших двое не пришли. «Он бедных возлюбил», — Франциск сказал, «Он правде послужил», — сказал Фома. «Честное слово, — пишет Честертон, — я не пытаюсь доказать, что черное — бело. Хочу я, чтобы в мире был белый флаг свободы, за которым я мог бы идти, не глядя на красный флаг коммунизма или черный флаг фашизма» Честертон не считал себя мастером романа. Тем не менее, перу писателя принадлежит около десяти образцов этого жанра. В 1904 году Честертон опубликовал свой дебют — «Наполеон из Ноттинг-Хилла». Это история, разворачивающаяся в Лондоне будущего. Интересно, что действие романа происходит в 1984 году, поэтому исследователи говорят то ли о невероятном совпадении, то ли о сознательном заимствовании Джорджем Оруэллом этой даты для своей антиутопии. Честертон и королева Виктория. Рисунок писателя.