Создатели книги

Выпускные экзамены в Императорском Царскосельском лицее проходили в мае 1817 года. Программа выпускных экзаменов включала множество дисциплин: испытания проходили по следующим предметам: 15 мая — латинский язык; 16 мая — закон Божий; 17 мая — российская словесность; 18 мая — немецкая словесность; 19 мая — французская словесность; 21 мая — иностранная география и статистика; 22 мая — всеобщая история; 23 мая — политэкономия и финансы; 24 мая — естественное, частное и публичное право; 25 мая — уголовное и гражданское право; 26 мая — отечественная география и статистика; 28 мая — чистая математика; 29 мая — прикладная математика; 30 мая — фортификация и артиллерия; 31 мая — физика. Всего за 20 дней было проведено 15 экзаменов. Лицейское образование приравнивалось к университетскому. Выпускники получали гражданские чины 14-го–9-го классов.   (Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс — «Жизнь Пушкина») После выпускных экзаменов в Лицее существовала традиция разбивать лицейский колокол, который в течение шести лет в 6 утра будил учеников. Из обломков колокола для первых выпускников изготовили чугунные кольца в виде переплетённых рук — они стали для Пушкина и его товарищей своеобразным талисманом. Вот раньше как учились!

Замечательный японист Александр Мещеряков, переводил на русский язык сочинения Мурасаки Сикибу, Ёсиды Канэёси, Синтаро Исихары, Ясунари Кавабаты и других авторов: — Я думаю, что в европейской литературе, при всех разговорах о новых формах и новых видениях, все равно сохраняется ощущение, что роман — это главное, а все остальное вторично, подножный корм. Были, конечно, люди, которые с этим спорили, но если говорить о мейнстриме, то он устроен именно так. А вот японское дзуйхицу, то, что переводят как «вслед за кистью», мне с самого начала страшно понравилось. У меня есть и сюжетная проза, но по душевному устройству мне ближе именно такие фрагментарные формы. Я называю их «лоскутами», Розанов называл их «опавшими листьями». Он один из немногих русских писателей, кто по-настоящему этим жанром увлекался. Жизнь, как мы ее проживаем, как правило, не имеет сюжета, а роман этот сюжет создает. Вся сюжетная проза в этом смысле искусственна — на то оно и искусство. Но можно делать и по-другому. Японцы часто исходили из того, что жизнь состоит из фрагментов и во многом бессюжетна, и в этом смысле такая форма оказывается ближе к реальной жизни. Это не лучше и не хуже, просто иначе. Когда я прочитал «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон и «Записки на досуге» Ёсиды Канэёси, это произвело на меня очень сильное впечатление. Я подумал, а чем мы хуже, нам тоже есть что сказать в этом жанре, в этом модусе. Так что да, влияние здесь, безусловно, прямое. О новой книге «Бывалые люди в небывалой сране». — Она вышла в издательстве «Лингвистика». Мне очень нравится название, которое я для нее придумал: «Бывалые люди в небывалой стране», чем-то напоминает дзэнские парадоксы. Я рассказываю в этой книге как раз про людей с вывертом, мешаю смешное с трагическим. Словом, работаю под девизом «смех сквозь слезы». Люди у нас действительно бывалые, а страна при этом небывалая. Только не нужно думать, что другие страны небывалые в меньшей степени. Профессор ИКВИА Александр Мещеряков был награжден Орденом восходящего солнца, Золотые лучи с шейной лентой.

Миновав базарную площадь, он направил ишака в сторону мечети Гюхар-Шад. Нищий сидел на обычном месте и, слегка запрокинув голову, устремив глаза в голубое небо, задумчиво и тихо улыбался, предчувствуя, быть может, свой полет сквозь эту светоносную бездну. Ходжа Насреддин придержал ишака: – Благослови меня, о мудрый старец! Жди меня обратно через три месяца; тогда я расскажу тебе об озере, об Агабеке и, надеюсь, смогу назвать мою веру. Какой радостью, каким восторженным умилением осветилось лицо старика! Он встал, поклонился Ходже Насреддину, коснувшись рукою земли; губы его беззвучно шевелились – он творил напутственную молитву. За городскими воротами дорога поворачивала к реке. Ходжа Насреддин ехал сначала побережными садами, потом свернул на проселок, в поля. Вокруг лежали влажно дымящиеся пашни, усыпанные людьми, – был самый разгар весенних работ. В низинах, на рисовых полях, работали по трое: могучий горбатый бык, по колено в воде, медленно тащил грубую соху; за сохою, блестя изгибом потной спины, шел пахарь; сзади, высоко поднимая голенастые красные ноги, важно шагал аист, выбиравший из жидкого ила головастиков и разных червячков. «Да благословит аллах ваши труды!» – кричал Ходжа Насреддин; все трое останавливались, поворачивали головы к дороге; пахарь, сбросив ладонью пот со лба, отвечал: «Спасибо, да благословит аллах твой путь!» – и медлительное шествие возобновлялось в прежнем порядке: впереди – бык, за ним – пахарь и сзади – аист. Была середина апреля; тень от деревьев – еще вчера прозрачная, сквозная – сегодня ложилась на дорогу густо и слитно: так щедро весна одевала деревья молодой листвой. Многомилостивая, она не делала различий между благородным миндалем и убогим степным саксаулом, между двуногими и четвероногими, крылатыми и ползающими, – на всех равно изливала она свою благодать, признавая всех равно достойными жизни и счастья. Навстречу ей дружным ликующим хором свистели и щебетали птицы, квакали лягушки, звенели ящерицы, а муравьи, козявки, букашки и прочая земная мелочь, от природы лишенная голоса, выражала свой восторг суетливым ползанием и беготней. Мог ли Ходжа Насреддин молчать среди такого радостного торжества? Опьяненный весенним простором, солнцем, свободой, он присоединил свой голос к общему ликующему хору. Вот его песня: Арык бежит – для меня, Пчела гудит – для меня, Цветут сады – для меня, Потому что я человек! Певцы поют – для меня И в бубны бьют – для меня, Горит душа у меня, Потому что я человек! Поля вокруг – для меня, Ишак мой – друг для меня, Зовет дорога меня, Потому что я человек! Читая "Очарованный принц" Леонида Соловьёва с рисунками В.А. Гальбы и его автошаржем.