Создатели книги

Виссарион Белинский  о "коммерческой литературе": "Судьба книг так же странна и таинственна, как судьба людей. Не только много было умнее «Английского милорда», но были на Руси еще и глупее его книги: за что же они забыты, а он до сих пор печатается и читается? Кто решит этот вопрос! Ведь есть же люди, которым везет бог знает за что: потому что ни очень умны, ни очень глупы. Счастие слепо! Сколько поколений в России начало свое чтение, свое занятие литературою с «Английского милорда». Одни из сих людей пошли дальше и – неблагодарные – смеются над ним, а другие и теперь еще читают его себе да почитывают! ". Лев Толстой даже сто лет спустя называл "Милорда" самой популярной русской книгой. Нил Гейман: — Ну, свод Сикстинской капеллы тоже был расписан на заказ, и тут ни у кого вопросов почему-то не возникает. У нас ведь все очень просто — если бы Шекспир писал плохие драмы, он бы не ел. Диккенс писал романы с продолжениями, чтобы кушать. Это великие произведения, но написаны они были, среди прочего, чтобы заработать на хлеб. И я горжусь этой традицией. Дмитрий Глуховский: «Коммерческая литература вся собрана из фальши. Коммерческие авторы не идут в мир, они сидят дома и тасуют шаблоны, которые подбирают в чужих произведениях. Их книги — конструктор; вроде что-то новое, а всё составлено из старых деталек». Джеймс Паркер разделяет авторов на тех, кто пишет, чтобы быть прочитанным, и тех, кто пишет ради финансовой выгоды, но при этом оба типа пишут то, что должны. Паркер отмечал, что коммерческая литература часто пишется и читается быстрее некоммерческой. Паркер считает, что жёсткая граница между «коммерческим» и «некоммерческим» искусственна.

Путешествовие по России Льюиса Кэролла После обучения в аристократическом колледже Крайст-Черч при Оксфордском университете  Чарльз Лютвидж Доджсон остался в нем преподавателем математики. По уставу учебного заведения он обязан был принять духовный сан. Доджсон выбрал низшую степень священства, став диаконом, и обращались к нему не иначе как «отец Чарльз». В августе 1867 года диакон англиканской церкви Доджсон вместе с богословом Генри Лиддоном отправился в далекую Россию, чтобы познакомиться с ее культурой, а особенно — с православными храмами и священниками. Главной целью визита было установление более тесных связей между Англиканской и Русской православной церквями. Они имели при себе рекомендательные письма Сэмюэла Уилберфорса, епископа Оксфордского. Маршрут был такой: Лондон — Дувр — Кале — Брюссель — Кёльн — Берлин — Данциг — Кёнигсберг — Петербург — Москва — Нижний Новгород — Москва — Троице-Сергиева лавра — Петербург — Варшава — Бреслау — Дрезден — Лейпциг — Эмс — Париж — Кале — Дувр — Лондон. Кэрролл специально к путешествию выучил русский алфавит, чтобы иметь возможность произносить и записывать русские слова. Льюис Кэрролл вел «Русский дневник» для себя, на память, где подробно описывал все происходившее с ним. «Дневник» был издан через 37 лет после смерти автора. Переплыв Ла-Манш, Кэрролл с Лиддоном оказались в Кенигсберге, где сели на прямой поезд до Петербурга, который тогда был столицей. Виды Эрмитажа, Петергофа и Исаакия, а также широтой улиц поразили гостей. Дорога из Петербурга в хлебосольную Москву заняла около 20 часов. «5 или 6 часов мы бродили по этому удивительному городу, — записал Льюис Кэрролл свои впечатления о Москве, — городу белых и зеленых кровель, конических башен, выдвигающихся одна из другой, словно в подзорной трубе, городу золоченых куполов, а внутри все увешано иконами и лампадами и до самого потолка расписано красочными фресками». Храм Василия Блаженного он назвал фантастическим. Закончился день поездкой на Воробьевы горы. Встреча Доджсона и богослова Генри Лиддона с митрополитом Филаретом состоялась 12 августа 1867 года в лавре и произвела на обоих англичан глубокое впечатление. Гости передали ему рекомендательное письмо от епископа Оксфордского. Единственный в Москве англиканский храм, открытый через 17 лет после путешествия Кэрролла, до сих пор пронзает небо Вознесенского переулка. Второй день в Кремле, в Оружейной палате англичане разглядывали монаршие реликвии настолько долго, что у них буквально «зарябило от них в глазах», после чего отправились на «русское венчание» в Успенский собор. Хор поразил Кэрролла тончайшей работой с голосом. А уже на третий день гости отбыли в Нижний Новгород, куда добирались двое суток и где покупали иконы и любовались излучинами Волги. По возвращении в Москву британцы сразу двинулись в сторону Лавры, а потом укатили домой через Петербург. Европейцы, а особенно люди искусства, всегда вдохновлялись Россией, у них во взгляде и мыслях навсегда селилась загадочная искра. Помимо занятий логикой и математикой, философией, фотографией, Кэролл сочинил «Приключения Алисы в стране чудес». Первая фотография - автопортрет Ч.Л. Доджсона, 1857 год. На втором снимке он и Г. Лиддон и более поздние фотографии Кэролла и Лиддона.

Читая письма Николая Гоголя М.П. Погодину, 28 ноября, 1836, Париж. Когда я писал мои незрелые и неокончательные опыты <…> я писал их для того только, чтобы пробовать мои силы и знать, так ли очинено перо мое, как мне нужно, чтобы приняться за дело. Видевши негодность его, я опять чинил его и опять пробовал. Это были бледные отрывки тех явлений, которыми полна была голова моя и из которых долженствовала некогда создаться полная картина. Но не вечно же пробовать. Пора, наконец, приняться за дело. В виду нас должно быть потомство, а не подлая современность. Вещь, над которой сижу и тружусь теперь и которую долго обдумывал, и которую долго еще буду обдумывать, не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов, название ей Мертвые души — вот всё, что ты должен покамест узнать об ней. Если бог поможет выполнить мне мою поэму так, как должно, то это будет первое мое порядочное творение. Вся Русь отзовется в нем. Жребий мой кинут. Бросивши отечество, я бросил вместе с ним все современные желания. <…> Никакие толки, ни добрая, ни худая молва не занимает меня. Я мертв для текущего. Н.Я. Прокоповичу, 25 января, 1837, Париж. Мне страшно вспомнить обо всех моих мараньях. Они в роде грозных обвинителей являются глазам моим. Забвенья, долгого забвенья просит душа. И если бы появилась такая моль, которая бы съела внезапно все экземпляры «Ревизора», а с ними «Арабески», «Вечера» и всю прочую чепуху, и обо мне, в течение долгого времени, ни печатно, ни изустно не произносил никто ни слова, — я бы благодарил судьбу. Одна только слава по смерти (для которой, увы! не сделал я до сих пор ничего) знакома душе неподдельного поэта. А современная слава не стоит копейки. М.П. Балабиной, апрель, 1838, Рим. Какая весна! Боже, какая весна! Но вы знаете, что такое молодая, свежая весна <…>. Что за воздух! Кажется, как потянешь носом, то, по крайней мере, 700 ангелов влетают в носовые ноздри. Удивительная весна! Гляжу, не нагляжусь. Розы усыпали теперь весь Рим; но обонянию моему еще слаще от цветов, которые теперь зацвели <…>. Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше — ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного только большущего носа, у которого бы ноздри были величиною в добрые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны. Гоголь сделал Рим частью русской литературы. Историк Михаил Погодин вспоминал, как они вместе с Гоголем, Ивановым и целой толпой других русских художников вышли после православного пасхального богослужения в церкви русского посольства на Форум Траяна и хором запели русские песни. Гоголь признавался, что именно в Риме он сильнее всего думает о России: «Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека, тебя вижу…» На фотографии Н. Гоголь с русскими художниками в Риме, Портрет Гоголя работы А.А. Иванова, памятник Гоголю в Риме.

Иван Бунин Дневник Счастливый прекрасный день. Деревенскому дому, в котором я опять провожу лето, полтора века. И мне всегда приятно вспоминать и чувствовать его старину. Старинный, простой быт, с которым я связан, умиротворяет меня, дает отдых среди моих постоянных скитаний… Еще утро, легкий ветерок проходит иногда по комнате, — открыты все окна. Которое нынче число? Если бы я даже не знал какое, я бы и так, кажется, мог сказать, что это конец июля, — так хорошо знаю я все малейшие особенности воздуха, солнца всякой поры года. В то окно, что влево от меня, косо падает на подоконник радостный и яркий солнечный свет и глядит зеленая густота сада, блестящая под солнцем своей несметной листвой, в глубине своей таящая тень и еще свежую прохладу и то замирающая, затихающая, то волнующаяся и тогда доходящая до меня шелковистым, еще совсем летним шорохом… Уже по одному тому, как высока крапива, мог бы я безошибочно определить, какое сейчас время лета. А кроме того, сколько едва уловимых, но мне столь знакомых, родных с детства, совсем особых запахов, присущих только рабочей поре, косьбе, ржаным копнам! И течет, течет мое спокойное, родное, счастливое деревенское летнее утро. Смотрю на пятна тени, косо испещрившей под елками ограду, на крапиву, на бабочку; потом на тихо колеблющуюся возле окон серо-зеленую бахрому корявых горизонтальных сучьев пихты, на воробьев, иногда садящихся на солнечный подоконник и с живым, милым, как будто чуть-чуть насмешливым любопытством оглядывающих мою комнату… 27 июля 1917 года Короткое стихотворение Бунина написано им сразу после революции. Стихотворение уникально своей красотой, мелодичностью, откровением. Читаешь и понимаешь смысл человеческого бытия и счастья . И цветы, и шмели, и трава, и колосья, И лазурь, и полуденный зной… Срок настанет — господь сына блудного спросит: «Был ли счастлив ты в жизни земной?» И забуду я все — вспомню только вот эти Полевые пути меж колосьев и трав — И от сладостных слез не успею ответить, К милосердным коленям припав. Иван Бунин. 1918 год.