Читая письма Николая Гоголя М.П. Погодину, 28 ноября, 1836, Париж. Когда я писал мои незрелые и неокончательные опыты <…> я писал их для того только, чтобы пробовать мои силы и знать, так ли очинено перо мое, как мне нужно, чтобы приняться за дело. Видевши негодность его, я опять чинил его и опять пробовал. Это были бледные отрывки тех явлений, которыми полна была голова моя и из которых долженствовала некогда создаться полная картина. Но не вечно же пробовать. Пора, наконец, приняться за дело. В виду нас должно быть потомство, а не подлая современность. Вещь, над которой сижу и тружусь теперь и которую долго обдумывал, и которую долго еще буду обдумывать, не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов, название ей Мертвые души — вот всё, что ты должен покамест узнать об ней. Если бог поможет выполнить мне мою поэму так, как должно, то это будет первое мое порядочное творение. Вся Русь отзовется в нем. Жребий мой кинут. Бросивши отечество, я бросил вместе с ним все современные желания. <…> Никакие толки, ни добрая, ни худая молва не занимает меня. Я мертв для текущего. Н.Я. Прокоповичу, 25 января, 1837, Париж. Мне страшно вспомнить обо всех моих мараньях. Они в роде грозных обвинителей являются глазам моим. Забвенья, долгого забвенья просит душа. И если бы появилась такая моль, которая бы съела внезапно все экземпляры «Ревизора», а с ними «Арабески», «Вечера» и всю прочую чепуху, и обо мне, в течение долгого времени, ни печатно, ни изустно не произносил никто ни слова, — я бы благодарил судьбу. Одна только слава по смерти (для которой, увы! не сделал я до сих пор ничего) знакома душе неподдельного поэта. А современная слава не стоит копейки. М.П. Балабиной, апрель, 1838, Рим. Какая весна! Боже, какая весна! Но вы знаете, что такое молодая, свежая весна <…>. Что за воздух! Кажется, как потянешь носом, то, по крайней мере, 700 ангелов влетают в носовые ноздри. Удивительная весна! Гляжу, не нагляжусь. Розы усыпали теперь весь Рим; но обонянию моему еще слаще от цветов, которые теперь зацвели <…>. Верите, что часто приходит неистовое желание превратиться в один нос, чтобы не было ничего больше — ни глаз, ни рук, ни ног, кроме одного только большущего носа, у которого бы ноздри были величиною в добрые ведра, чтобы можно было втянуть в себя как можно побольше благовония и весны. Гоголь сделал Рим частью русской литературы. Историк Михаил Погодин вспоминал, как они вместе с Гоголем, Ивановым и целой толпой других русских художников вышли после православного пасхального богослужения в церкви русского посольства на Форум Траяна и хором запели русские песни. Гоголь признавался, что именно в Риме он сильнее всего думает о России: «Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека, тебя вижу…» На фотографии Н. Гоголь с русскими художниками в Риме, Портрет Гоголя работы А.А. Иванова, памятник Гоголю в Риме.
Создатели книги
Иван Бунин Дневник Счастливый прекрасный день. Деревенскому дому, в котором я опять провожу лето, полтора века. И мне всегда приятно вспоминать и чувствовать его старину. Старинный, простой быт, с которым я связан, умиротворяет меня, дает отдых среди моих постоянных скитаний… Еще утро, легкий ветерок проходит иногда по комнате, — открыты все окна. Которое нынче число? Если бы я даже не знал какое, я бы и так, кажется, мог сказать, что это конец июля, — так хорошо знаю я все малейшие особенности воздуха, солнца всякой поры года. В то окно, что влево от меня, косо падает на подоконник радостный и яркий солнечный свет и глядит зеленая густота сада, блестящая под солнцем своей несметной листвой, в глубине своей таящая тень и еще свежую прохладу и то замирающая, затихающая, то волнующаяся и тогда доходящая до меня шелковистым, еще совсем летним шорохом… Уже по одному тому, как высока крапива, мог бы я безошибочно определить, какое сейчас время лета. А кроме того, сколько едва уловимых, но мне столь знакомых, родных с детства, совсем особых запахов, присущих только рабочей поре, косьбе, ржаным копнам! И течет, течет мое спокойное, родное, счастливое деревенское летнее утро. Смотрю на пятна тени, косо испещрившей под елками ограду, на крапиву, на бабочку; потом на тихо колеблющуюся возле окон серо-зеленую бахрому корявых горизонтальных сучьев пихты, на воробьев, иногда садящихся на солнечный подоконник и с живым, милым, как будто чуть-чуть насмешливым любопытством оглядывающих мою комнату… 27 июля 1917 года Короткое стихотворение Бунина написано им сразу после революции. Стихотворение уникально своей красотой, мелодичностью, откровением. Читаешь и понимаешь смысл человеческого бытия и счастья . И цветы, и шмели, и трава, и колосья, И лазурь, и полуденный зной… Срок настанет — господь сына блудного спросит: «Был ли счастлив ты в жизни земной?» И забуду я все — вспомню только вот эти Полевые пути меж колосьев и трав — И от сладостных слез не успею ответить, К милосердным коленям припав. Иван Бунин. 1918 год.
«Старик Мрамор и Дедушка Пух»: сказка
Жили на свете два мастера. Один всё делал из камня, а другой — из тополиного пуха. Они были так стары, что люди давно забыли настоящие их имена и называли одного «Старик Мрамор», а другого — «Дедушка Пух». Старик Мрамор запасал камень в лютые холода, когда слабые, непрочные камни дают трещины, отламываются ветрами, падают с крутизны, и только мрамор спокойно сверкает алым пламенем на ледяном зимнем солнце. А Дедушка Пух, тот, конечно, запасал материал в те ласковые деньки, когда только и летит тополиный пух...
"Солнечный лев"
Рабиндранат Тагор — нобелевский лауреат по литературе, первый не европеец (1913). Его семья относилась к древнему и знатному роду. В 1861 году в известном городе Калькутта на свет появился Рабиндранат, четырнадцатый ребенок в семье. Дварканат Тагор, дед Рабиндраната, был известным знатоком арабского и персидского языков. В семье, где рос мальчик, знание санскрита и древних индуистских текстов сочеталось с интересом к персидской литературе. Уже в возрасте восьми лет мальчик пишет свои первые стихи...
Выпускные экзамены в Императорском Царскосельском лицее проходили в мае 1817 года. Программа выпускных экзаменов включала множество дисциплин: испытания проходили по следующим предметам: 15 мая — латинский язык; 16 мая — закон Божий; 17 мая — российская словесность; 18 мая — немецкая словесность; 19 мая — французская словесность; 21 мая — иностранная география и статистика; 22 мая — всеобщая история; 23 мая — политэкономия и финансы; 24 мая — естественное, частное и публичное право; 25 мая — уголовное и гражданское право; 26 мая — отечественная география и статистика; 28 мая — чистая математика; 29 мая — прикладная математика; 30 мая — фортификация и артиллерия; 31 мая — физика. Всего за 20 дней было проведено 15 экзаменов. Лицейское образование приравнивалось к университетскому. Выпускники получали гражданские чины 14-го–9-го классов. (Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс — «Жизнь Пушкина») После выпускных экзаменов в Лицее существовала традиция разбивать лицейский колокол, который в течение шести лет в 6 утра будил учеников. Из обломков колокола для первых выпускников изготовили чугунные кольца в виде переплетённых рук — они стали для Пушкина и его товарищей своеобразным талисманом. Вот раньше как учились!
Замечательный японист Александр Мещеряков, переводил на русский язык сочинения Мурасаки Сикибу, Ёсиды Канэёси, Синтаро Исихары, Ясунари Кавабаты и других авторов: — Я думаю, что в европейской литературе, при всех разговорах о новых формах и новых видениях, все равно сохраняется ощущение, что роман — это главное, а все остальное вторично, подножный корм. Были, конечно, люди, которые с этим спорили, но если говорить о мейнстриме, то он устроен именно так. А вот японское дзуйхицу, то, что переводят как «вслед за кистью», мне с самого начала страшно понравилось. У меня есть и сюжетная проза, но по душевному устройству мне ближе именно такие фрагментарные формы. Я называю их «лоскутами», Розанов называл их «опавшими листьями». Он один из немногих русских писателей, кто по-настоящему этим жанром увлекался. Жизнь, как мы ее проживаем, как правило, не имеет сюжета, а роман этот сюжет создает. Вся сюжетная проза в этом смысле искусственна — на то оно и искусство. Но можно делать и по-другому. Японцы часто исходили из того, что жизнь состоит из фрагментов и во многом бессюжетна, и в этом смысле такая форма оказывается ближе к реальной жизни. Это не лучше и не хуже, просто иначе. Когда я прочитал «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон и «Записки на досуге» Ёсиды Канэёси, это произвело на меня очень сильное впечатление. Я подумал, а чем мы хуже, нам тоже есть что сказать в этом жанре, в этом модусе. Так что да, влияние здесь, безусловно, прямое. О новой книге «Бывалые люди в небывалой сране». — Она вышла в издательстве «Лингвистика». Мне очень нравится название, которое я для нее придумал: «Бывалые люди в небывалой стране», чем-то напоминает дзэнские парадоксы. Я рассказываю в этой книге как раз про людей с вывертом, мешаю смешное с трагическим. Словом, работаю под девизом «смех сквозь слезы». Люди у нас действительно бывалые, а страна при этом небывалая. Только не нужно думать, что другие страны небывалые в меньшей степени. Профессор ИКВИА Александр Мещеряков был награжден Орденом восходящего солнца, Золотые лучи с шейной лентой.
