Создатели книги

Выпускные экзамены в Императорском Царскосельском лицее проходили в мае 1817 года. Программа выпускных экзаменов включала множество дисциплин: испытания проходили по следующим предметам: 15 мая — латинский язык; 16 мая — закон Божий; 17 мая — российская словесность; 18 мая — немецкая словесность; 19 мая — французская словесность; 21 мая — иностранная география и статистика; 22 мая — всеобщая история; 23 мая — политэкономия и финансы; 24 мая — естественное, частное и публичное право; 25 мая — уголовное и гражданское право; 26 мая — отечественная география и статистика; 28 мая — чистая математика; 29 мая — прикладная математика; 30 мая — фортификация и артиллерия; 31 мая — физика. Всего за 20 дней было проведено 15 экзаменов. Лицейское образование приравнивалось к университетскому. Выпускники получали гражданские чины 14-го–9-го классов.   (Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс — «Жизнь Пушкина») После выпускных экзаменов в Лицее существовала традиция разбивать лицейский колокол, который в течение шести лет в 6 утра будил учеников. Из обломков колокола для первых выпускников изготовили чугунные кольца в виде переплетённых рук — они стали для Пушкина и его товарищей своеобразным талисманом. Вот раньше как учились!

Замечательный японист Александр Мещеряков, переводил на русский язык сочинения Мурасаки Сикибу, Ёсиды Канэёси, Синтаро Исихары, Ясунари Кавабаты и других авторов: — Я думаю, что в европейской литературе, при всех разговорах о новых формах и новых видениях, все равно сохраняется ощущение, что роман — это главное, а все остальное вторично, подножный корм. Были, конечно, люди, которые с этим спорили, но если говорить о мейнстриме, то он устроен именно так. А вот японское дзуйхицу, то, что переводят как «вслед за кистью», мне с самого начала страшно понравилось. У меня есть и сюжетная проза, но по душевному устройству мне ближе именно такие фрагментарные формы. Я называю их «лоскутами», Розанов называл их «опавшими листьями». Он один из немногих русских писателей, кто по-настоящему этим жанром увлекался. Жизнь, как мы ее проживаем, как правило, не имеет сюжета, а роман этот сюжет создает. Вся сюжетная проза в этом смысле искусственна — на то оно и искусство. Но можно делать и по-другому. Японцы часто исходили из того, что жизнь состоит из фрагментов и во многом бессюжетна, и в этом смысле такая форма оказывается ближе к реальной жизни. Это не лучше и не хуже, просто иначе. Когда я прочитал «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон и «Записки на досуге» Ёсиды Канэёси, это произвело на меня очень сильное впечатление. Я подумал, а чем мы хуже, нам тоже есть что сказать в этом жанре, в этом модусе. Так что да, влияние здесь, безусловно, прямое. О новой книге «Бывалые люди в небывалой сране». — Она вышла в издательстве «Лингвистика». Мне очень нравится название, которое я для нее придумал: «Бывалые люди в небывалой стране», чем-то напоминает дзэнские парадоксы. Я рассказываю в этой книге как раз про людей с вывертом, мешаю смешное с трагическим. Словом, работаю под девизом «смех сквозь слезы». Люди у нас действительно бывалые, а страна при этом небывалая. Только не нужно думать, что другие страны небывалые в меньшей степени. Профессор ИКВИА Александр Мещеряков был награжден Орденом восходящего солнца, Золотые лучи с шейной лентой.

Миновав базарную площадь, он направил ишака в сторону мечети Гюхар-Шад. Нищий сидел на обычном месте и, слегка запрокинув голову, устремив глаза в голубое небо, задумчиво и тихо улыбался, предчувствуя, быть может, свой полет сквозь эту светоносную бездну. Ходжа Насреддин придержал ишака: – Благослови меня, о мудрый старец! Жди меня обратно через три месяца; тогда я расскажу тебе об озере, об Агабеке и, надеюсь, смогу назвать мою веру. Какой радостью, каким восторженным умилением осветилось лицо старика! Он встал, поклонился Ходже Насреддину, коснувшись рукою земли; губы его беззвучно шевелились – он творил напутственную молитву. За городскими воротами дорога поворачивала к реке. Ходжа Насреддин ехал сначала побережными садами, потом свернул на проселок, в поля. Вокруг лежали влажно дымящиеся пашни, усыпанные людьми, – был самый разгар весенних работ. В низинах, на рисовых полях, работали по трое: могучий горбатый бык, по колено в воде, медленно тащил грубую соху; за сохою, блестя изгибом потной спины, шел пахарь; сзади, высоко поднимая голенастые красные ноги, важно шагал аист, выбиравший из жидкого ила головастиков и разных червячков. «Да благословит аллах ваши труды!» – кричал Ходжа Насреддин; все трое останавливались, поворачивали головы к дороге; пахарь, сбросив ладонью пот со лба, отвечал: «Спасибо, да благословит аллах твой путь!» – и медлительное шествие возобновлялось в прежнем порядке: впереди – бык, за ним – пахарь и сзади – аист. Была середина апреля; тень от деревьев – еще вчера прозрачная, сквозная – сегодня ложилась на дорогу густо и слитно: так щедро весна одевала деревья молодой листвой. Многомилостивая, она не делала различий между благородным миндалем и убогим степным саксаулом, между двуногими и четвероногими, крылатыми и ползающими, – на всех равно изливала она свою благодать, признавая всех равно достойными жизни и счастья. Навстречу ей дружным ликующим хором свистели и щебетали птицы, квакали лягушки, звенели ящерицы, а муравьи, козявки, букашки и прочая земная мелочь, от природы лишенная голоса, выражала свой восторг суетливым ползанием и беготней. Мог ли Ходжа Насреддин молчать среди такого радостного торжества? Опьяненный весенним простором, солнцем, свободой, он присоединил свой голос к общему ликующему хору. Вот его песня: Арык бежит – для меня, Пчела гудит – для меня, Цветут сады – для меня, Потому что я человек! Певцы поют – для меня И в бубны бьют – для меня, Горит душа у меня, Потому что я человек! Поля вокруг – для меня, Ишак мой – друг для меня, Зовет дорога меня, Потому что я человек! Читая "Очарованный принц" Леонида Соловьёва с рисунками В.А. Гальбы и его автошаржем.

ПОЭТ Евгений Чепурных из Самары, очень своеобразный, интересный поэт; "той ли правдой мне скулы свело? или где-то есть ПРАВДА правдивей?" * * * В могиле неизвестного поэта, В которую мы ляжем без имен, Мерцают рядом свечка и комета, Сроднившиеся в громе похорон. Мы не прошли в анналы и в журналы. Живя в тени, мы не отвергли тень. Мы ляжем здесь – Одни провинциалы Из русских городов и деревень. Смеясь, плутаем вдаль путей-дорожек И крошим хлеб печали и страстей. И, как ни странно, Этих малых крошек Хватает на прокорм России всей… *** Вы помните Ваню? а Ваня хороший был малый. с большими губами и доброй улыбкой усталой. его даже мухи, и те не кусали, поганки. а злые старухи ему умилялись, как мамки. а злые собаки смущались, Ванюху обнюхав. и очень желали, чтоб он почесал их за ухом. и он их чесал, и они ворковали, как дети. и не было в мире собачек, счастливей, чем эти. в прибрежном тумане плывут деревеньки пустые. вы помните Ваню? вот ЭТО и вправду – Россия. "Поэта отличают трогательная исповедальность, неизлечимая незащищённость души, мягкий русский юмор. — Евгений Евтушенко

Честертон, Гилберт Кит Ланс Сивекинг: «В детстве я называл Честертона „кроткий лев“ — именно на льва он был похож, когда играл со мной в саду. Он не умел реветь, как львы в зоопарке, но все же рычал высоким и нежным голосом. До конца своей жизни он оставался для меня кротким львом». А вот что написал другой выросший ребенок: «Честертон, в самом редком и подлинном смысле слова, был современником и сверстником всякому. Он болтал, разыгрывал сценки, играл с нами, читал нелепые стихи, и вы не думали, что он дружелюбно старается перебросить мостик через пропасть между нами, вы просто чувствовали, что этой пропасти нет». В 1908 году Уэллс писал о своей мечте — он хотел бы, чтобы его изобразили среди друзей на расписном плафоне. Первым он называл Честертона, с которым они пьют пиво из красивых бутылок. Честертон писал, что Шоу — как Венера Милосская: все, что в нем есть — прекрасно. По мнению Честертона, Шоу недоставало любви к выпивке. Честертон не знал, как искалечил детство Шоу его отец, алкоголик и ханжа. После смерти Честертона 27 июня была заупокойная месса в Вестминстерском соборе. Фрэнсис (жена) и кардинал Хинсли получили телеграммы от кардинала Пачелли, будущего Пия XII. Он выражал соболезнование им и Англии от имени Пия XI, который назвал Честертона «защитником веры». Когда-то так называли короля. Рональд Нокс стал автором эпитафии на надгробии Честертона: «Со мной он плакал», — Браунинг сказал, «Со мной смеялся», — Диккенс подхватил, «Со мною, — Блейк заметил, — он играл», «Со мной, — признался Чосер, — пиво пил», «Со мной, — воскликнул Коббет, — бунтовал», «Со мною, — Стивенсон проговорил, — Он в сердце человеческом читал», «Со мною, — молвил Джонсон, — суд вершил». А он, едва явившийся с земли, У врат небесных терпеливо ждал, Как ожидает истина сама, Пока мудрейших двое не пришли. «Он бедных возлюбил», — Франциск сказал, «Он правде послужил», — сказал Фома. «Честное слово, — пишет Честертон, — я не пытаюсь доказать, что черное — бело. Хочу я, чтобы в мире был белый флаг свободы, за которым я мог бы идти, не глядя на красный флаг коммунизма или черный флаг фашизма» Честертон не считал себя мастером романа. Тем не менее, перу писателя принадлежит около десяти образцов этого жанра. В 1904 году Честертон опубликовал свой дебют — «Наполеон из Ноттинг-Хилла». Это история, разворачивающаяся в Лондоне будущего. Интересно, что действие романа происходит в 1984 году, поэтому исследователи говорят то ли о невероятном совпадении, то ли о сознательном заимствовании Джорджем Оруэллом этой даты для своей антиутопии. Честертон и королева Виктория. Рисунок писателя.

Гениальная пара. Их книги - классика детектива. «Рейс на эшафот» - пример истинного классического детектива без излишеств. Комиссар Мартин Бек и его коллеги раскрывают загадочное преступление. Массовое убийство совершено, чтобы скрыть преступление давно минувших дней. Интрига держит до последних страниц. Снежная, холодная Швеция и атмосфера Стокгольма образца 1960-70 годов прошлого века. В цикле 10 детективных романов, но «Рейс на эшафот» - лучший. Можно читать и перечитывать! Манера письма у Пер Валё и Май Шёваль отменная. Невероятное чувство юмора Шёвалль и прекрасное чувство стиля и ритма Валё. Для меня одновременно - это эталон и ностальгия! Пер Валё - известный шведский писатель детективного жанра, Грандмастер Шведской детективной академии, лауреат премии Эдгара По. «Запертая комната» 1972 года от шведской семейной пары, пожалуй, самый любимый детектив, буквально искрящийся остроумием и нестандартными ходами! В тоже время реальность правдивая, без прикрас… И раньше, да и сейчас поражает нетерпимое отношение авторов к окружающей действительности. Ведь в современной России есть масса аналогий. И нынешние чиновники, и образование, и здравоохранение. А уж судебная система! Тем не менее детективы занимательные и потешные. Жалко, что сейчас нет таких писателей. Совсем. Романы Валё и Шёваль издаются до сих пор не только в России, их публикуют практически везде - от Канады до Индии. Причина проста - они не потеряли своей актуальности.

Правнук «кондитерского короля России», выходец из знаменитой династии Абрикосовых, Александр Солодовников. Трудная и горькая судьба была у человека, а он славил Бога… Сильный настоящий человек и стихи душевные, неповторимые, светлые. СЧАСТЬЕ Утром хожу по дороге на службу Медленным шагом. Лелею дружбу С миром безмолвным, тайно знакомым, С каждым деревом, с каждым домом. Тени деревьев на гладкой стене В сладостном счастье кивают мне. Солнечный свет в листве за оградой Зажигается сердцу зелёной лампадой. Господи Боже, какое счастье, Что мира живого живая часть я. Слышу я, детский звенит голосок, Вижу: стоит ясноглазый цветок И говорит, доверчиво глядя, – Сколько сейчас времени, дядя? Спасибо, спасибо! Какое счастье, Что этого мира живая часть я. В грудь мою ударяют лучи. Она – тимпан и звенит в ответ: Свет! Свет! Божественный свет! Ликуй, радуйся, царствуй, звучи! Пойте, блаженные люди, О мире-тайне, о мире-чуде! Господи Боже, какое счастье, Что Божьего мира живая часть я! «Вот скорбный пунктир его судьбы: первый арест, умирает от голода и холода младший сын, смерть девятилетней дочки Марины, колымский лагерь, работа музыкальным руководителем детского сада в колымском поселке Сеймчан, гибель младших братьев - одного в лагере, другого на войне, нищета и невозможность печататься...»  – Дмитрий Шеваров. НОЧЬ ПОД ЗВЁЗДАМИ Свершает ночь свое богослуженье, Мерцая, движется созвездий крестный ход. По храму неба стройное движенье Одной струей торжественно течет. Едва свилась закатная завеса, Пошли огни, которым нет числа: Крест Лебедя, светильник Геркулеса, Тройной огонь созвездия Орла. Прекрасной Веги нежная лампада, Кассиопеи знак, а вслед за ней Снопом свечей горящие Плеяды, Пегас и Андромеда, и Персей. Кастор и Поллукс друг за другом близко Идут вдвоем. Капеллы хор поет, И Орион, небес архиепископ Великолепный совершает ход. Обходят все вкруг чаши драгоценной Медведицы... Таинственно она В глубинах неба, в алтаре вселенной Века веков Творцом утверждена. Но вот прошли небесные светила, Исполнен чин, творимый бездны лет, И вспыхнуло зари паникадило, Хвала Тебе, явившему нам свет! 1940 год. Колыма. Зима. Ночная смена.

"А вот существо почти сверхъестественное – мистер Бернард Шоу; я не мог лучше нарисовать его, потому что он все время в движении, все время разговаривает. Огромного роста, тонкий, прямой, он похож то на Господа Бога, то на весьма злокозненного сатира, который, однако, за время тысячелетних превращений утратил все слишком естественное. У него белые волосы, белая борода и очень розовая кожа, нечеловечески ясные глаза, большой воинственный нос; в нем есть что-то рыцарское, напоминающее Дон Кихота, что-то апостольское и что-то, позволяющее относиться с иронией ко всему на свете и в том числе к самому себе; я никогда в жизни не видел существа более необыкновенного; по совести говоря, я его боялся. Мне казалось, что это какой-то дух, лишь играющий в знаменитого Бернарда Шоу. Он вегетарианец, то ли принципиально, то ли из гурманства, не знаю; никогда не знаешь, держится человек принципов из принципа или для собственного удовольствия. У Шоу рассудительная жена, тихий клавесин и окна на Темзу; жизнь бьет в нем ключом, он рассказывает множество интересных вещей о себе, о Стринберге, о Родене и других знаменитостях; слушать его – наслаждение, пронизанное ужасом". - Карел Чапек "Путешествия": опять в Англии: Несколько портретов, рисунки автора