Жизнь в красках

Мы жили в доме, выстроенном на месте Архиерейской слободы. Прямо перед отелем – «дольмен», сад камней. Фундамент этого места был заложен в 17 веке, и его основательность, как вросшие корни старых деревьев, ощущается, когда подходишь потрогать стены. У местных администраторов нет возраста, утром подают домашние завтраки. Никаких пошлых шведских столов. Яичница с укропом, блины, и густой чай на травах. «Река времени»...

Купцы сменили шапки с соболиной оторочкой, расшитые халаты на что попроще. Торговые ряды заполнились корейскими туристами. Если и привозить сувениры, то не эти расписные платки и матрешек, а что-то поживее. Купленное подальше от центра торговли, у маленькой непримечательной старухи. В Суздале хорошо покупать медовуху или вот, варенье из огурцов, которое принято готовить по шесть часов кряду. Местные умелицы вяжут смешные носки, которые не наденешь под городские сапоги, только в зимние холода, поверх колгот или под валенки, когда бежишь от дома до бани...

Мы стояли с Ваней на границе с Беларусью, ждали. Ваня говорит, что дорожники - большие романтики. Они так долго совещаются на трассе, потому что оттуда отличный вид на закат. А мне из последующего долгого разговора про дорогу, запомнилась история про лосей. О капремонтах мы расскажем в эфире, а вот про лосей - не для новостей. В общем, на трассу вышла взрослая лосиха и ее сын. Лосиха легко переступила через ограждение, а сын не смог, не перескочил. Мама-лосиха остановилась в середине пути, чтобы оглянуться на него...

Кто-то из практикантов однажды задал мне резонный вопрос. Ну, с теликами всё ясно, им картинка нужна, вот они и ходят на мероприятия. А радио-то что? Включил телевизор, записал на диктофон, выдал в эфир. Или вообще не надо записывать. Перескажи своими словами. Никто не услышит разницы. У меня сегодня было много времени подумать. Я бежала дистанцию на Поклонной горе под Захара Мая. "Время пройдет и ты забудешь все, что было, - надрывался Захар, - С тобой у нас, Нет, я не жду тебя, но знай, что я любила В последний раз"...

В аэроэкспрессе рядом со мной ехала пара студентов. У мальчика вот эта вот смешная стрижка с голыми боками и бульбовским чубом, таких сейчас - каждый второй. Девушка светлая, пустая, незагорелая вовсе. Она ноет-скулит, обиженно и горько, даже мое сердце рвётся. Но парень неприступен, будто у него по левую сторону груди пряник, а не живое и стучащее. Светлая будет скучать, и два месяца это очень долго, и вообще она будет звонить каждый вечер, или нет, не будет, потому что никому она ненужная. И выпросит...

Тридцать два градуса. Голова становится тёплой, как кастрюля с кашей, волосы стекают вниз, тяжелеют. Почти солнечный удар. Мы глазеем в окно на меловые горы. Белогорье. Земля монахов. Женщина в платье, в лавке у входа, наливает морс. О таких говорят "кубанская кровь", о таких вообще ничего, на самом-то деле, не говорят. Ни возраста, ни имени не понять. Женщина рассказывает, что сейчас в монастыре живет отец Илья, а до него был другой отец, и вот он рассказывал, что страшно служить в нижнем храме, потому что там витают сущности, а имя их всуе нельзя произносить...

«Елена, я выйду из последнего вагона. Буду в шляпе и в розовом». Так говорит моя провожатая. А потом еще выясняется, что шляпу она надела специально, чтобы её легко находили журналисты. И я сразу начинаю улыбаться всей этой истории с совершенно недорожной темой. «У нас тут каждый электромонтер может интервью дать», - говорит мне Ольга Сергеевна из МОЭСКа. Мастера и инженеры похожи на охотников за привидениями. Мы идем в коллектор. Коллектор – это подземная галерея для укладки кабелей и труб. Снаружи вход похож на замок или магический портал из фэнтези-книжек...

Я остановилась в маленьком городке в ста километрах от Барселоны. Ла – Пинеда, провинция Терагоны. Город вытянут вдоль линии моря, и живет только им. Из всех примечательностей – инсталляция Шавьера Марискаля. Это огромные металлические конструкции, подпирающие небо и символизирующие средиземноморские сосны. Они, эти сосны, так высоки, что покровительственно укрывают даже самые высокие здания. Каждый вечер я пробегаю этот город весь, целиком. Испанские старики катаются на гироскутерах или ходят, вцепившись в ладони друг друга...

В гостинице узкие желтые коридоры, низкие потолки. Зато за окном все и сразу – голова Исакия, рябая вода, медленные таксисты. Хочется выйти и посмотреть на все поближе, не свысока. Санкт-Петербург – город случайных историй. Вот Нина, молодой режиссер, не подающий больших надежд, как-то приехала сюда буквально на пару деньков. Смотреть на стальную Неву, пропивать тысячную купюру, которую дали в награду за то, что она развлекала детей в костюме Джека Воробья. Нина специально пропустила развод мостов,...

Утром я слушала, что рассказывал Питер Финк. Архитектор-урбанист в рыжих кроссовках и бирюзовой футболке. Я сидела прямо напротив, а объёмные, круглые цветы закрывали половину его лица. Питер говорил, что однажды реставрировал площадь в Италии. Он предложил покрасить её в розовый, но все министры и прочие, высокопоставленные и важные, кричали: «Ни в коем случае!» А особенно против была молодая девушка, которая собиралась выходить замуж в церкви на этой площади. Она все продумала до мелочей. Розовый цвет никак не сочетался с её белым платьем и прочими ритуальными аксессуарами...

Её знают те, кто часто на кольцевой. Старуха с серыми волосами, клетчатой сумкой-тележкой. Заходит в вагон, ноги колесом, губы в кровь. И лает сипло, что вот, мол, пришла сказать, всем пора умирать, потому что Бог давно мертв. Всего лишь одна из целого сборника городских сумасшедших. Я привыкла к старухе так, что хоть здоровайся. У неё в волосах шарики репейника. Парень с волосатыми лодыжками прислушивается к её хрипу, а потом вставляет наушники. В вагоне метро я читаю Юнга, книжка опухла, набухла, её же я часто перелистываю и перечитываю в запотевшей ванной...