Кирилл Панфилов

Есть Лев Толстой, объёмный, дидактический, подробный, документальный, реалистичный, всеобъемлющий, мятежный. Есть Александр Пушкин, изобретательный, лаконичный, поэтичный в прозе, лёгкий, гипервнимательный, смелый, фокусирующийся на главном, заимствующий, щедрый, любвеобильный, ясный. Есть Харуки Мураками, максимально реалистичный в фантастике, знающий рецепты огурца, завёрнутого в нори, разбирающийся в виски и опере, не терпящий определённых финалов, любящий историю, пишущий на грани с публицистикой, категоричный, с невнятным главным героем, любящий воду...

В пути у Корнелии немало срочных и важных дел. Вытащить из маминой сумочки все цветные заколки и помаду и начать украшать папину машину. Накрепко пристёгнутой на заднем сиденье особенно не разгуляешься, поэтому Корнелия упрашивает маму хотя бы на немножечко отстегнуть её, и мама, хоть и поворчав, но выполняет просьбу, поначалу поминутно оглядывается, но незаметно для себя засыпает. Тихо, очень тихо, чтобы не разбудить маму, Корнелия переползает к холму из вещей, раскапывает рюкзак сестры, спящей калачиком в уголке сиденья, и достаёт альбом с красками...

Писать нужно либо о том, что знаешь хорошо, либо о том, чего не знает никто (второе опаснее, потому что область человеческого знания время от времени расширяется). Иначе получится не литература, а графоманская болтовня. Если я вставляю в речь героев фразы на других языках, я стараюсь выверять их очень дотошно (несмотря на мою любовь к иностранным языкам, я пользуюсь этим приёмом редко, потому что это затрудняет чтение). Для нескольких крошечных фрагментов, чтобы быть достоверным, я изучал марки...

Семнадцать раз складки платья на ветру расправляются, слой за слоем опадая на прохладный мраморный пол, дуновением ветра, шёлковым прикосновением к ногам, опережая осень,— бронзовым листопадом, глотком родниковой воды, туманными взглядами,— семнадцать столетий лун, всегда юная, ты танцуешь обнажённой в свете рождающегося месяца между колоннами, отправляя одежды одну за другой по волнам памяти: сливовую, цвета ночного неба и цвета неба в предчувствии тёплого вечера, мандариновую, бледно-зелёную, как утренние камыши, каштановую, цвета надкушенного персика...

Остров Питкэрн находится в Тихом океане, и открыт он был дважды: сначала в начале 17 века, потом в 18, для надёжности. По самым оптимистичным оценкам, зарегистрированы на острове около 120 человек, но молодёжь то и дело сбегает учиться и работать в Австралию, поэтому фактически на острове живут чуть более 50 человек. Это рекорд, самое низконаселённое государство в мире.Несмотря на то, что исторически это британская территория, Питкэрн считается отдельной страной. Строго говоря, это пять островов, но населён только один...

Бывают такие моменты, когда в сознании возникает отчётливый образ бутерброда с колбасой, и ты уже точно знаешь, что противостоять этому ты не сможешь. Некоторое время ты ещё лежишь в постели и смотришь в тёмное окно, за которым бесшумно волнуются деревья, а потом встаёшь и идёшь на кухню. Некоторое время я лежала в постели. Я испытывала силу воли. К нескольким дням, которую мне предстояло провести в одиночестве, я подготовилась основательно: купила побольше той еды, которую принято считать вредной, сыра, австрийской колбасы и бутылку вина...

В кафе, едва нам принесли первые блюда, появился Женька, однокурсник Славы, и, конечно, тут же заметил друга с очаровательной спутницей и пытаясь контролировать разъезжающиеся в улыбке губы, подошёл поздороваться. Мысленно обругав его, Слава тут же перешёл в атаку: — Ты уже навестил сегодня детей от первого брака? — Конечно,— невозмутимо ответил Женька.— И твоих тоже, от третьего. Я же понимаю, что у тебя ни на что не хватает времени. Элли-Мио в первые секунды переводила недоумённый взгляд с одного на другого, потом весело рассмеялась: — Мальчишки...

Кристина запирается в своей комнатке, маленькой, но с огромными окнами, смело отодвигает шторы и впускает солнце — кожей чувствуя свежее утро. Раздевается полностью и смотрит на себя в зеркало. Убирает волосы за плечи, чтобы шея казалась тоньше, а потом и вовсе собирает их в пучок; ощупывает пальцами кожу на боках и животе и улыбается сама себе. Вдыхает, чтобы грудь, и так высокая, приподнялась ещё выше и исчезли даже намёки на живот. Наливает из кувшина воды в высокий стакан, выпивает и только тогда растягивается на кровати, даже не расстилая её...

На перекрёстке в двух кварталах от дома неторопливо ползёт поливальная машина, синяя и оранжевая одновременно, громыхающая пустым ведром на борту. Капли воды долетают до Кристины, и она с любопытством смотрит, как покрываются мокрыми пятнышками её юбка и сиреневая куртка, и размышляет, зачем поливальная машина после дождя. Машина уезжает, оставляя за собой полноводную реку. Кристина снимает замшевые туфли, шлёпает по пешеходному переходу босиком, по щиколотку в воде, и наблюдает, как брызги от её шагов блестят на солнце...

Выбираясь из постели утром, Стелла запуталась ногами в одеяле. И, оказавшись на полу, спеленатая, как мумия, обнаружила, что разбила очки, потому что очки девушка надела раньше всего остального — как всегда; тут можно было бы поплакать от огорчения, но явиться в школу с опухшими глазами — дополнительный повод для насмешек, а значит, стоит воздержаться. Очень болит ушибленное плечо. Девушка выбирается из одеяла, которое массивнее и, кажется, тяжелее её самой, тут же заворачивается в него снова и, сидя на краешке кровати, изучает повреждения...

Новоприбывших сестёр зовут Армания и Бриония. Впрочем, это только по одной версии, задумчиво высказанной Ромуальдом, портным, с бородой по выкройке и безумной шляпкой токийских расцветок. «А может, они и не сёстры вовсе»,— добавляет он, допивает одним глотком пшеничный эль с соломинкой овса и уходит к себе на третий этаж. На индиговой спине его куртки нарисована карта мира шестнадцатого столетия, неуверенная и ещё без Японии. Сёстры сидят в гостиничной гостиной для гостей — есть ещё гостиная для...

Босая девушка с растрёпанными светлыми волосами, в трусах и в тонкой белой рубашке на голое тело застёгивает непокорные манжеты и надевает большие мужские часы. Ногам тепло на полу, залитом солнцем, у зимнего окна, в котором тихий белый город. На столе разобранные механизмы, две стеклянные пробирки и раскрытая тетрадь. Девушку зовут Тайна. За окном снег отливает голубым, нестерпимо блестит, но солнце такое, что не хочется двигаться с места. Доски прогреты, оконное стекло поглощает все звуки, на стене размеренно тикают часы...