Хватит быть хорошей

На кухонном столе стояли шесть форм для куличей, и мука тонким слоем покрывала клеёнку с выцветшими розами. Я поставила чемодан у порога и поняла: мать готовилась к моему приезду минимум три дня. Чемодан был маленький. На два дня, не больше. И мать это заметила раньше, чем я успела снять куртку. – Вера, это что? Ты на сутки приехала? Мама стояла в дверном проёме кухни, вытирая руки о передник. Передник был повязан поверх нового платья в мелкий цветок, того самого, которое она надевала только по праздникам...

Тетрадка в клетку за двенадцать рублей лежала на кухонном столе между солонкой и хлебницей, и Нина открыла её на чистой странице, вывела дату и начала записывать: молоко, 89 рублей, хлеб бородинский, 54, картошка два кило, 78. Пальцы сжимали ручку так, будто от этих цифр зависела вся жизнь. А может, так оно и было. После развода прошло полгода. Бывший муж оставил ей съёмную однушку на окраине Тулы, дочку-студентку и долг за коммуналку, а ещё оставил привычку вздрагивать от хлопка двери. Но это Нина старалась не считать...

На мраморной столешнице остывал кофе. Январское утро вползало в кухню серым светом, и Лена сидела в этом свете, сжимая чужой шарф, который пах мужским одеколоном. Не Геннадиевым. Сладковатым, с нотой чего-то цитрусового, чего она никогда не покупала мужу. Восемнадцать лет она знала каждый его запах. Одеколон по праздникам. Пот после тренажёрного зала. Табачный дым, который он прятал за ментоловой жвачкой, думая, что она не замечает. А тут шарф, забытый в кармане зимней куртки. – Ген, это чей? Он стоял в дверях, уже одетый, с портфелем в руке...

На третьем этаже пахло борщом, густым и наваристым, как будто кто-то варил его с самого утра. Запах обволакивал. На четвёртом, где жила Рита, тянуло сыростью от батареи, которую не меняли с девяностых. А на пятом, у Зинаиды, не пахло ничем, потому что старуха держала окна закрытыми весь год, даже когда асфальт плавился от жары. Рита остановилась на площадке между этажами, перехватила пакеты поудобнее и переступила с ноги на ногу. Четыре пакета. Два для Зинаиды, два своих. Колено привычно заныло,...

Нотариус поправил очки и прочитал вслух то, что я не ожидала услышать никогда в жизни. «Лидия Сергеевна обязана прожить в доме покойной одна, без связи с семьёй, ровно семь дней. Только после этого ей будет передана вторая часть завещания». Я посмотрела на Бориса. Он сидел с каменным лицом. *** Нелли Аркадьевна умерла в январе. Восемьдесят четыре года, тихо, во сне. Я знала свекровь двадцать два года, но так и не поняла, что у неё в голове. Сухая женщина с прямой спиной и волосами в узле на затылке...

Запах чужих духов я почувствовала в четверг вечером, когда Борис повесил куртку в прихожей и ушёл в ванную. Стояла с тряпкой в руке, собиралась протереть зеркало, а вместо этого уткнулась носом в его воротник и замерла. Сладковатые. Старомодные. Точно не мои. Восемнадцать лет брака научили меня одной вещи: если что-то не сходится, лучше подождать. Не лезть с вопросами. Понаблюдать. Потому что мужчины врут убедительнее, когда их застают врасплох, а правду выдают, когда думают, что никто не смотрит...

Школьная дверь пахла свежей краской и чем-то из детства, чему нет названия. Ольга потянула за ручку, и холодный металл обжёг пальцы. Март, вечер, минус два. Она стояла у входа в школу номер сорок семь и не могла заставить себя войти. – Вы к кому? – охранник за стеклянной перегородкой оторвался от телефона. – На встречу выпускников. Он посмотрел на неё, потом на список. Потом снова на неё. – Выпуск какого года? – Девяносто шестого. Охранник хмыкнул. Ей было сорок восемь, но выглядела она на сорок с небольшим, и по его лицу было видно, что цифры не сходятся...

Борщ у мамы всегда пах одинаково. Лавровый лист, чеснок и что-то ещё, чему я так и не нашла названия за сорок семь лет. Этот запах встречал меня в подъезде уже на третьем этаже, просачивался сквозь дверные щели и обещал: тут тебя ждут, тут тебе рады. Восемнадцатого ноября я поднималась к маме на пятый этаж с тортом и пакетом, в котором лежали новые тапочки. Мама жаловалась, что старые протёрлись. На лестничной площадке стояла коляска соседей с четвёртого этажа, и я протиснулась мимо неё боком, чуть не уронив торт...

Экран телефона светил в темноте, и Лариса щурилась, листая ленту одной рукой. Второй она держала кружку с остывшим кофе, горьким настолько, что язык сводило. Часы на стене тикали, за стеной у соседей бубнил телевизор. Обычный вечер четверга в однушке на окраине Подольска. Фотография выскочила между рекламой матрасов и рецептом шарлотки. Длинный стол, белая скатерть. Оливье в хрустальной вазе, пироги горкой. Мама в новой блузке, сестра Наташа с мужем, тётя Зина, двоюродная Тамара, и в центре, в кресле, с короной из фольги на голове, бабушка Вера...

Банки стояли не на своих местах, и я заметила это сразу, как только вошла на кухню с Полиной на руках. Сахар переехал на верхнюю полку, соль спряталась за крупами, а мой любимый кофе в жестяной банке вообще исчез куда-то в глубину шкафа. На столешнице, холодной под пальцами, лежала записка крупным округлым почерком: «Лена, я навела порядок. Так удобнее. Мама». Не моя мама, а мама Кости. Зинаида Павловна приехала «помогать» через две недели после того, как я родила Полину. Октябрь выдался холодным,...

Запах чужих духов ударил из прихожей, когда я открыла дверь. «Climat». Мамины любимые. Тамара стояла на пороге с чемоданом в одной руке и пакетом из «Пятёрочки» в другой, и улыбалась так, будто приехала в гости на чай. Только глаза не улыбались. Я посторонилась, пропуская сестру в свою однушку на Бабушкинской, где четыре года жила одна. После развода с Костей я привыкла к тишине, к тому, что никто не трогает мою кружку, не переключает канал и не оставляет мокрое полотенце на стиральной машинке. Мне сорок семь...

Когда Роман позвонил в тот вечер, я уже знала, что он будет просить. Не потому что экстрасенс. Просто за шестнадцать лет после развода я выучила этот голос: чуть выше обычного, с ленивой такой ласковостью, которой в обычные дни не бывает. «Мам, привет! Как ты там?» Я сидела на кухне перед тетрадкой в клетку, где записываю расходы. Привычка со времён, когда после развода считала каждый рубль. Сейчас зарплата медсестры в поликлинике, пятьдесят восемь тысяч, позволяет не голодать. Но и не шиковать. «Нормально, сынок...