Хватит быть хорошей

Он стоял на пороге. В дорогом пальто, с букетом алых роз – таких же, как десять лет назад, когда он ухаживал за мной. Только сейчас он выглядел старше. Глубже морщины, опущенные уголки губ, растерянный взгляд. За его спиной – подъездный коридор с запахом хлорки и чужой жареной картошки. Где-то внизу хлопнула дверь, залаяла собака. Обычный майский вечер. А у меня на пороге – прошлое, которое я зашила в мешок и выбросила на помойку десять лет назад. – Надежда, – сказал он. Голос сел, будто он репетировал эту фразу всю дорогу, а теперь слова застревают в горле...

Мы сидели на кухне. Я пила чай с бергамотом – единственное, что осталось от прежней жизни, когда муж не ушёл, когда я не работала на двух работах, когда дочь ещё звала меня «мамулей». Катя – двадцать два, студентка последнего курса, вся в чёрном, с серебряным колечком в носу. – Мама, – сказала она, не глядя на меня. – Не бери трубку, когда звонит Сергей Иванович. Ты не его секретарь. – Но он просил помочь с отчётом. Всего на неделю. – Всего на год. Ты ему уже три года помогаешь. Бесплатно. Он тебя использует...

Он собрал чемодан за пятнадцать минут. Ровно столько, сколько я варила макароны. Сунул в спортивную сумку джинсы, футболки, зарядку и свой ноутбук. – Ты не умеешь готовить, – сказал он, не глядя на меня. – Я ухожу к маме. Она знает, как кормить мужчину. – Игорь, ну как ты можешь? У нас дети. У нас кредит. – Детей я навещу. А кредит – твой. Ты же работаешь. Научишься готовить – позвони. Он чмокнул в щёку дочку – Катю, которой было три. Старший, Лёшка, спросил: – Папа, ты уезжаешь? – Да, сынок. Мама не умеет варить борщ...

Внучка тянет меня за руку: – Бабушка, смотри, какой большой шарик! Можно, можно, купим? Я киваю. Она бежит к торговке с вязанкой разноцветных шаров в руках. Голубые, красные, жёлтые. Лопатки лёгкие, весенние. Пахнет жареными пирожками, мокрым асфальтом и сиренью. Оркестр играет что-то бодрое, забытое. Я сжимаю сумочку с деньгами и чувствую, как по щеке течёт слеза. Внучка оборачивается: – Бабуль, ты чего? – Ничего, солнышко. Ветер. Сейчас пройдёт. Но это не ветер. Это память. Та самая, которую я тридцать лет закапывала глубоко-глубоко, а она всё равно проросла...

– У вас долг за два месяца. Пятьдесят тысяч. Я ждал, терпел. Всё. Завтра собирайте вещи. Хозяин квартиры, дядька в старом свитере, со складками у рта, стоял на пороге и не смотрел на меня. Он смотрел на рассохшийся пол, на погнутую батарею, на детские носки у порога. Ему было стыдно. И противно. – Пожалуйста, – я схватила его за рукав. – Ещё неделю. Муж принесёт деньги. Он обещал. – Обещал. – Хозяин усмехнулся. – Вы третья такая. Третья с обещаниями. Простите. Я не богатый, у самого кредит. Он ушёл, тяжело ступая...

Мне пятьдесят два. Я вышла на пенсию досрочно — по вредности. Двадцать лет проработала на хлебозаводе, упаковщицей. Спина болит, пальцы сводит, утром не разогнуться. Но не это главное. Главное — дом пустой. Муж ушёл восемь лет назад. Сказал: «Ты скисла, Ира. Смотреть на тебя тошно». Ушёл к молодой, родил двойняшек. Дочь выросла, уехала в Питер, вышла замуж, звонит раз в месяц. Мать умерла три года назад. Подруги остались, но им до меня дела нет — у каждой свои дети, внуки, свои заботы. Я сидела в своей однушке на окраине, смотрела в телевизор и жевала бутерброд с плавленым сыром...

Я сидела в подсобке и пересчитывала мелочь из кассы. Три рубля сорок семь копеек не хватало. Не из-за меня. Из-за того, что кассовый аппарат завис на полчаса, а Светка – администратор – забыла внести данные. – Нина, – раздалось над ухом. – Зайди. Галина Петровна стояла в дверях. Начальница. Пятьдесят пять лет, вечно в сером пиджаке, с запахом «Красной Москвы». Она никогда не заходила в подсобку сама. Только посылала. – Сейчас, – я выпрямилась. – Не сейчас. Быстро. Закрыла за мной дверь своего кабинета...

Сын пришёл из школы и бросил рюкзак посреди коридора. Не снял обувь. Прошёл на кухню, сел на табуретку, уставился в окно. – Дима, – позвала я. – Раздевайся. Молчит. – Сынок, что случилось? Он повернулся. Глаза красные, но не плакал. Сжатые губы, руки в карманах. – Светлана Николаевна сказала, что я бестолочь. При всём классе. У меня чашка выпала из рук. Чай разлился по столу, закапал на пол. Я не стала вытирать. – Что? – Она проверяла контрольную. Я ошибся в одной задаче. Она взяла мою тетрадь, показала классу и сказала: «Такие, как Дима, до 9 класса не дотягивают...

Дверь хлопнула так, что задребезжали чашки на кухне. – Ненавижу! – заорал Лёшка из коридора. – Ненавижу тебя и твой развод! Ты всё разрушила! Ключи от квартиры со звоном упали на пол. Я сидела за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Маленький жирный треугольник на обоях, который я никак не могла оттереть уже полгода. Лёшка убежал. Входная дверь не закрылась – просто прижалась, щёлкнув замком. Я не пошла за ним. Не стала кричать вдогонку. Он прав: я разрушила. Но не семью...

Я носила это кольцо двадцать лет. Тонкое, серебряное, с маленьким голубым топазом. Мама никогда не снимала его, а перед смертью сняла и положила мне на ладонь. – Храни, – сказала. – Оно тебя приведёт туда, куда нужно. Я не поняла тогда. Думала, бред умирающей. Сунула кольцо в шкатулку, потом надела и забыла. *** Внутри была гравировка: «В.Л. 1973». – Это ваша мама? – спросил знакомый ювелир, когда я принесла кольцо почистить. – Да, – соврала я. Маму звали Ниной Ивановной. Никаких «В.Л.» Ювелир пожал плечами...

Она не смотрела на меня. Сидела напротив, листала документы, иногда поднимала глаза на телефон. Дочь. Моя кровиночка. Которую я вынянчила, выучила, в люди вывела. – Мать, тут подписать надо. Доверенность на квартиру. Я нашла покупателя. – А где я жить буду, Лена? – В доме престарелых. Хороший, я выбрала. Недалеко от города, уход, питание. Тебе понравится. Она даже не спросила. Не сказала «мам, давай подумаем». Просто разложила бумаги ручкой вверх, постучала пальцем по графе «подпись». Я взяла ручку...

Я разбирала косметичку. Кожаная, потёртая, с отвалившейся молнией. Людмила Ивановна подарила её мне пять лет назад на день рождения. Тогда я ещё удивилась: свекровь и вдруг такой подарок. Не дешёвый сервиз, не полотенца, а косметичку. Внутри, под слоем пудры и засохшей туши, лежал конверт. Бумажный, без подписи. Я открыла его дрожащими пальцами – оттуда высыпались чеки. Шесть штук. Все из одного ресторана в центре. Оплачено картой – последние три буквы имени «Викт». И даты: вторник, пятница, снова вторник...